вели неторопливую беседу, расположившись на больших мягких подушках перед низеньким столиком, рядом лежали подушечки разных цветов и размеров, которые можно было при желании подложить под спину или под локоть. Столик перед ними был заставлен мисочками, стилизованными под раковины. И Анюта даже боялась спрашивать, что скрывалось в них под острыми даже на взгляд соусами —щупальца осьминогов или что пострашнее. Вместо этого она спросила о другом:
— Па, а что такое обережные подушки?
— Да вот, видишь? — Андр ткнул рукой в ярко-красную «подлокотную» подушечку, покрытую искусной вышивкой. — Она расшита благопожеланиями, отгоняющими беду. Будь ты шенойкой, то должна была бы сама вышить такие для всей семьи.
— Вышивка — не мой конёк, — фыркнула Аня. — Хотя, с парой подушек, наверное, справилась бы...
— Ты слишком оптимистична, — рассмеялся Андр. — Тебе пришлось бы вышивать ещё и на бабушку с дедушкой, и на тётушку Лику, и на двоюродных братьев...
Аня посмурнела. Всех близких родственников отца Клара Бертольдовна заставила её выучить на первом же занятии по этикету. Анюта выучила, но продолжала считать своей бабушкой только Аглаю Павловну Старцеву, которая умерла давным-давно. От бабушки остались смутные воспоминания да мамина присказка «как говорила бабушка Аглая». А теперь сразу куча родни. И что-то подсказывало, что не все будут рады её появлению...
— Хорошо, что я не шенойка, — задумчиво произнесла она.
— Хорошо, — согласился Андр, от которого не укрылась смена настроения дочери. — Тогда процедура удочерения затянулась бы надолго. А так всего два месяца... Да уже даже меньше...
— Меньше, — согласилась Анюта. — Не трави душу, па. Я и так помню, что до приёма осталось всего сорок пять дней. И мне за эти дни надо освоить этикет до такой степени, чтобы тебе не приходилось за меня краснеть на каждом шагу. А ещё неплохо бы запомнить кто есть кто в высшем свете...
— Не переживай, — хмыкнул Андр. — Я уже сейчас уверен, что мне за тебя не придётся краснеть. И, скажу по секрету, если ты ещё не поняла, я не юная барышня, чтобы краснеть на каждом шагу. Кстати о барышнях, ты уже решила, кого из подруг пригласишь на приём?
— Подруг? — Анюта снова фыркнула. — Подруг из Бельска навряд ли стоит приглашать. А в Зарянске я ими пока не обзавелась...
— Почему? — удивился Андр.
— Пока я была никем, «прЫнцессы», именно так, через «ы», и «ненаследные прынцы» считали ниже своего достоинства обращать внимание на провинциалку, а для «трудяжек» я была конкуренткой. Теперь «прынцессы» и «прынцы» считают меня выскочкой и не торопятся общаться, а «трудяжки» торопятся, но мне их заискивания неинтересны.
— Какие «прынцессы» и «прынцы»? — с любопытством спросил Андр.
— «Прынцессы» — девицы из так называемых «приличных» семей, которые могут себе позволить выложить кругленькую сумму за обучение бесполезной для них филологии. Вернее сказать, выложить сумму за пребывание чад в стенах университета, поскольку учиться они и не пытаются. Другое дело вечеринки и всякого рода развлечения... Тут они в своей стихии.
— Знакомый типаж, — усмехнулся Андр. — И много у вас таких?
— Человек пять, — ответила Аня. — Их заводила Марина Нельская.
— Нельская? — Андр нахмурился, пытаясь вспомнить фамилию.
— Внучка книгоиздателя Свистоплясова. Она сегодня как раз спорила с Трубачом, доказывала, что с появлением электронных книг книгопечатание приходит в упадок. И что её деду следует продать «Ветер перемен», пока за него ещё можно что-то выручить.
— Постой, постой. Где-то я слышал это название.
— «Ветер перемен» — издательство, с которым сотрудничает мама. Они печатают хорошие книги. Жаль будет, если его закроют...
— Продадут — не значит закроют, — задумчиво произнёс Андр. — А кто такой Трубач?
Внезапно в их разговор вмешались самым бесцеремонным образом.
— Ты что творишь, Измайлов! Не успел похоронить сына, как пустился во все тяжкие! Подцепил какую-то малолетку...
Эффектная блондинка в элегантном чёрном платье, подошедшая к их столику, смотрела на Андра сверху вниз. Лицо её — из того самого «первого альбома» — Анюта узнала сразу. Она сама так будет выглядеть лет через двадцать, если повезёт. Значит, скандалить изволит тётушка Лика! Ну что ж, как твердит Клара Бертольдовна, этикет — не бессмысленная выдумка чопорных аристократов, а нечто вроде техник выживания в террариуме. Самое время проверить теорию на практике...
— Добрый вечер, Анжелика Вениаминовна, — самым светским тоном произнесла Аня. — Не правда ли, сегодня прекрасная погода.
Дама перевела взгляд с Андра на Аню. И её гневный монолог оборвался на полуслове.
— Кто? — ошеломленно спросила она. — Кто твоя мать, девочка?
На этот вопрос, который зададут ещё не раз, ответ был давно отработан:
— Её имя ничего вам не скажет, Анжелика Вениаминовна. И для вас ведь важно не кто моя мать, а кто мой отец.
— Вот именно, — холодно заметил Андр. — Хватит изображать шенойские страсти! Сядь, Голубева. И поговорим спокойно.
Матвей шёл от библиотеки по Верхоплёсовой улице. Внезапно Тропальский переулок, который в народе окрестили Трёхпальцевым, обернулся каменной змеёй — серый камень мостовой чешуёй на брюхе, кирпичные полоски домов по бокам, никелево-сизое небо спиной — и набросился на него. Но Матвей не испугался. Вспомнилось прочитанное где-то, что змею надо перехватывать чуть выше головы. Он и перехватил, сдавил гада за затылок, радуясь силе своих пальцев, и задавил-скрутил-примучил, заставив снова стать переулком. А потом уверенно, без колебаний ступил на мостовую, ещё мгновение назад бывшую змеиным брюхом.
Переулок, петлявший и змеившийся, как никогда прежде, вывел на широкую площадь. Стемнело, но яркий свет парящих в воздухе разноцветных фонариков выхватывал из темноты резные карнизы, фигурки животных на узких фасадах, балконные решётки, увитые цветочными гирляндами и широкими длинными лентами — всё то, что украшало трёх-четырёхэтажные дома, теснившиеся вокруг площади. Под фонариками весело шумела толпа гуляк в масках. «Гаратский карнавал,» — мелькнула мысль. Матвей столько читал о нём, столько жалел, что родился слишком поздно… Вспомнились стихи великого Франче Трарки: «Феерия преображений, разгулье масок и страстей…»
Но долго удивляться и размышлять о Гарате и стихах ему не дали.
— Буйной ночи, синьор! — обратился к нему кто-то.
Он обернулся к говорившему. Справа от него стоял высокий и худой кавалер, в коротком чёрном плаще, наброшенном на одно плечо поверх короткой же чёрной, богато расшитой золотым галуном куртки. Вместо лица белела маска. Заострённый нос и выступающий вперёд подбородок личины вкупе с венчающей её чёрной треуголкой смотрелись пугающе.
— Буйной ночи, — отозвался Матвей традиционным приветствием гаратского карнавала.
— Не желаете ли присоединиться к нашей компаньелле, синьор?
Компаньелла! Компания гуляк, веселящихся вместе всю ночь. Как он мечтал услышать такое приглашение! Матвей только открыл рот, чтобы согласиться, когда с другой стороны раздался нежный женский голос:
— Почему это к вашей?
Матвей повернулся и увидел даму в золотой полумаске. Полумаска оставляла открытыми часть хорошенького, слегка вздёрнутого носика и алые, чуть полноватые губы, но не скрывала лукавого блеска в глазах таинственной незнакомки. Изумрудное платье и шляпку в тон украшали чёрные кружева, цветы и перья — чёрные, белые, золотые.
— Синьор присоединится к нашей компаньелле, — тоном, не терпящим возражений, произнесла она.
И её маленькая ручка легла на широкий рукав куртки Матвея. Да, да, он был в куртке и в плаще, в таких же широких, как у кавалера, штанах, подвязанных у колена, и остроносых туфлях. Его лицо скрывала маска, пёстрая, как чешуя побеждённого недавно змея-переулка.
— Идёмте же, синьор! — нетерпеливо потянула за рукав незнакомка.
— Увы, синьор, — Матвей поклонился кавалеру в белой маске, — воля дамы для меня закон.
И послушно последовал за дамой. Вслед ему донеслось насмешливое:
— Как бы вам потом не пожалеть о выборе, синьор.
Идти, протискиваясь сквозь толпу, им пришлось недолго. Шаг, другой и, нырнув в подворотню, они оказались в небольшом дворике. Здесь тоже горели весёлые огоньки, освещавшие кусты цветущих роз и маленький фонтанчик с разноцветными струйками. Во дворе их встретила небольшая компания дам и кавалеров в маскарадных костюмах.
— Синьоры и синьорины, я привела компаньона, — объявила незнакомка, выталкивая вперёд Матвея.
— А достоин ли кавалер этот присоединиться к компаньелле? — весело спросила высокая девушка в голубом платье и голубой, расписанной серебром маске.
— Достоин, достоин, — подтвердила дама, которая привела его.
— Одних слов мало, — заявил юноша в маске шута. — Пусть докажет!
— Пусть станцует, — потребовала другая девушка.
— Пусть споёт, — предложила третья.
Матвей доказывать ничего не желал и охотно сбежал бы, но маленькая ручка по-прежнему цепко держала его рукав.
— Спойте нам, синьор, — попросила красавица в золотой полумаске.
— Увы, синьорина, — признался он, радуясь, что маска скрывает заливающий щёки румянец стыда, — я не умею петь.
— А вы попробуйте, синьор. Просто попробуйте.
Она улыбнулась ему так мило, что Матвей не стал больше спорить. Позориться, так позориться.
Он сосредоточился, вспоминая слова своего старого стихотворения, а потом запел — сперва робко, а потом всё уверенней:
Я пью чужих разлук отраву
И горький мед любви чужой,
А мне Судьбой дано лишь право
Пройти незримо стороной.
Пройти, ничем себя не выдав,
До боли прикусив губу,
И затаить в душе обиду
И на себя, и на Судьбу
За все те встречи и невстречи,
Что были, а могли б не быть,
За все несказанные речи,
И за слова, что не забыть.
Я утомился мыслить здраво...
И вот до третьих петухов
Я пью чужих разлук отраву
И горький мёд чужих стихов.
Наградой ему были громкие аплодисменты.
— Напрасно вы на себя наговаривали, синьор, — нежно улыбнулась ему незнакомка в золотой полумаске.
— Вы прекрасно поёте, синьор, — подтвердила дама в чёрно-красном платье, подойдя к нему так близко, как позволяла широкая пышная юбка. Чёрная маска с алыми перьями полностью закрывала её лицо. — И стихи такие чудесные, такие трогательные!
Чёрные глаза под маской сияли восторгом. Матвей покраснел от удовольствия.
— А теперь станцуйте со мной! — потребовала она.
Матвей снова покраснел, теперь уж от смущения:
— Прошу простить, синьора. Я чужестранец и не знаю местных танцев, — пробормотал он.
А в ушах стоял шёпот матушки: «Мотя, ты совершенно не умеешь танцевать. Не позорься перед девушкой.»
— Не синьора, а синьорина, — поправила его дама, и Матвей смутился ещё больше.
А приведшая его незнакомка в золотой маски добавила:
— В танце, синьор, желание куда важнее, чем умение. — голос девушки прозвучал так вкрадчиво, словно речь шла не о танце, а совсем о другом, том, о чём двадцативосьмилетний девственник мог только догадываться,
— Прошу вас, синьор! — повторила синьорина в черно-красном.
Да, маска скрывала её лицо полностью, зато платье было более, чем открытым. Матушка назвала бы его просто нескромным. Такой вырез он видел, пожалуй, только на картинках, которые Егор Владимирович как-то тайком показывал в библиотеке, прикрыв от чужих глаз очередным выпуском «Альманахом зарянской поэзии».
Дама протянула ему руку:
— Если хотите, можем потренироваться там, где никто не видит.
Матвей последовал за ней, сопровождаемый смешками и беззлобными насмешками компании, и оказался в просторной гостиной. У стены стояли большой широкий диван и пара кресел, а посреди комнаты было достаточно места, чтобы утанцеваться.
— Вот смотрите, синьор!
Дама прошлась в танце по комнате, словно скользя над паркетом — то птичкой подлетая в воздух, то подныривая под невидимую перекладину, то флюгером вращаясь на месте.
— Видите, как просто! Я научу вас, только пообещайте слушаться меня!
Матвей помедлил. Отчего-то это логичное предложение ему не понравилось.
— Пообещайте же! — голос дамы стал чуть ниже. — Пообещайте, синьор, и я научу вас…
Шёпот её стал жарким, а в низком вырезе в такт дыханию дамы вздымались два округлых аргумента в её пользу. Открывавшийся Матвею вид не оставил бы равнодушным ни одного мужчину. Он и не остался равнодушным. Вот только настойчивое требование подчиниться настораживало.
Плясунья сделала ещё шаг к нему и приглашающе протянула руку.
— Ну же, синьор! Вы обещаете слушаться меня? — спросила она с игривым нетерпением.
Но игривость её показалось Матвею фальшивой, а вот нетерпение искренним. Вспомнилась любимая присказка Сонечки: «Вышла щука на охоту — берегитесь караси!» И мысли о Сонечке помогли противиться соблазну. Он сделал шаг назад и выдохнул:
— Именем Бэтцу! Да будут повержены враги его!
Миг, и дама исчезла вместе с комнатой. Матвей сидел на обломке колонны, а на соседнем камне сидел карлик с кубком.
— Твоё здоровье, юноша. — ухмыльнулся Бэтцу. — Ты не поддался соблазну, устоял перед огнём страсти. Первое испытание мудрости духа ты выдержал! На сегодня довольно. Спи спокойно!
Вечерние чаепития с соседом стали ежедневными. К чаю прилагались вкуснейшие пирожные и долгие разговоры. Пирожные приносил с собой Олег, а разговаривать приходилось по большей части мне. Благо говорить я могла долго и о чём угодно: о королях Вермеции, один из которых, отрёкшись от престола ради женитьбы на неподходящей женщине, начал выращивать капусту, теперь именуемую королевской; об уапау — горячем ветре, превратившем некогда плодородную долину Та-Кмора в безжизненную пустыню; о сургуче и киновари, которой окрашивали королевскую печать в средние века; о деревянных башмаках, которые носили рыбаки-кломпы...
(Все эти темы всплывали не просто так, а благодаря Фо Ленвуду — автору переводимых мной «Хроник Полдня». Именно в оригинальном тексте «Хроник» встречались упоминания королевской капусты и уапау, алой сургучной печати и кломпов, и мне, чтобы понять, о чём идёт речь, и правильно перевести, приходилось зарываться в словари и справочники.)
И конечно же не обходилось без упоминания Рина Саботье — главного персонажа «Хроник». Все его приключения начинались с того, что в скромный офис, где Рин сидел с сигаретой и чашкой крепко заваренного кофе, вваливался какой-нибудь нескромный посетитель и сулил совершенно неприличный гонорар за поимку вора/мошенника/убийцы (нужное подчеркнуть). Рин брал след преступника и, невзирая на препятствия и козни врагов, шёл по нему (бежал, плыл, летел), а в финале после красочно описанного боя побеждал и передавал преступника королевскому правосудию.
— Одним словом, классический сыщик-одиночка, — подытожил Олег, когда я впервые «представила» ему Рина. — Странно, что авторы упрямо воспроизводят реалии почти столетней давности. Детективы-любители перевелись уже восемьдесят, хорошо, семьдесят назад. Вымерли, как Зверобоги.
— Ну, всё-таки это вымышленный мир, — попыталась я вступиться за героя. — В нём может быть всё, вплоть до здравствующих Зверобогов.
— Это так, — согласился со мной Олег. — Но мир — всего лишь декорации. И то, что в приёмной вместо человеческой красавицы сидит какая-нибудь наяда, дриада или трияда...
— Па, а что такое обережные подушки?
— Да вот, видишь? — Андр ткнул рукой в ярко-красную «подлокотную» подушечку, покрытую искусной вышивкой. — Она расшита благопожеланиями, отгоняющими беду. Будь ты шенойкой, то должна была бы сама вышить такие для всей семьи.
— Вышивка — не мой конёк, — фыркнула Аня. — Хотя, с парой подушек, наверное, справилась бы...
— Ты слишком оптимистична, — рассмеялся Андр. — Тебе пришлось бы вышивать ещё и на бабушку с дедушкой, и на тётушку Лику, и на двоюродных братьев...
Аня посмурнела. Всех близких родственников отца Клара Бертольдовна заставила её выучить на первом же занятии по этикету. Анюта выучила, но продолжала считать своей бабушкой только Аглаю Павловну Старцеву, которая умерла давным-давно. От бабушки остались смутные воспоминания да мамина присказка «как говорила бабушка Аглая». А теперь сразу куча родни. И что-то подсказывало, что не все будут рады её появлению...
— Хорошо, что я не шенойка, — задумчиво произнесла она.
— Хорошо, — согласился Андр, от которого не укрылась смена настроения дочери. — Тогда процедура удочерения затянулась бы надолго. А так всего два месяца... Да уже даже меньше...
— Меньше, — согласилась Анюта. — Не трави душу, па. Я и так помню, что до приёма осталось всего сорок пять дней. И мне за эти дни надо освоить этикет до такой степени, чтобы тебе не приходилось за меня краснеть на каждом шагу. А ещё неплохо бы запомнить кто есть кто в высшем свете...
— Не переживай, — хмыкнул Андр. — Я уже сейчас уверен, что мне за тебя не придётся краснеть. И, скажу по секрету, если ты ещё не поняла, я не юная барышня, чтобы краснеть на каждом шагу. Кстати о барышнях, ты уже решила, кого из подруг пригласишь на приём?
— Подруг? — Анюта снова фыркнула. — Подруг из Бельска навряд ли стоит приглашать. А в Зарянске я ими пока не обзавелась...
— Почему? — удивился Андр.
— Пока я была никем, «прЫнцессы», именно так, через «ы», и «ненаследные прынцы» считали ниже своего достоинства обращать внимание на провинциалку, а для «трудяжек» я была конкуренткой. Теперь «прынцессы» и «прынцы» считают меня выскочкой и не торопятся общаться, а «трудяжки» торопятся, но мне их заискивания неинтересны.
— Какие «прынцессы» и «прынцы»? — с любопытством спросил Андр.
— «Прынцессы» — девицы из так называемых «приличных» семей, которые могут себе позволить выложить кругленькую сумму за обучение бесполезной для них филологии. Вернее сказать, выложить сумму за пребывание чад в стенах университета, поскольку учиться они и не пытаются. Другое дело вечеринки и всякого рода развлечения... Тут они в своей стихии.
— Знакомый типаж, — усмехнулся Андр. — И много у вас таких?
— Человек пять, — ответила Аня. — Их заводила Марина Нельская.
— Нельская? — Андр нахмурился, пытаясь вспомнить фамилию.
— Внучка книгоиздателя Свистоплясова. Она сегодня как раз спорила с Трубачом, доказывала, что с появлением электронных книг книгопечатание приходит в упадок. И что её деду следует продать «Ветер перемен», пока за него ещё можно что-то выручить.
— Постой, постой. Где-то я слышал это название.
— «Ветер перемен» — издательство, с которым сотрудничает мама. Они печатают хорошие книги. Жаль будет, если его закроют...
— Продадут — не значит закроют, — задумчиво произнёс Андр. — А кто такой Трубач?
Внезапно в их разговор вмешались самым бесцеремонным образом.
— Ты что творишь, Измайлов! Не успел похоронить сына, как пустился во все тяжкие! Подцепил какую-то малолетку...
Эффектная блондинка в элегантном чёрном платье, подошедшая к их столику, смотрела на Андра сверху вниз. Лицо её — из того самого «первого альбома» — Анюта узнала сразу. Она сама так будет выглядеть лет через двадцать, если повезёт. Значит, скандалить изволит тётушка Лика! Ну что ж, как твердит Клара Бертольдовна, этикет — не бессмысленная выдумка чопорных аристократов, а нечто вроде техник выживания в террариуме. Самое время проверить теорию на практике...
— Добрый вечер, Анжелика Вениаминовна, — самым светским тоном произнесла Аня. — Не правда ли, сегодня прекрасная погода.
Дама перевела взгляд с Андра на Аню. И её гневный монолог оборвался на полуслове.
— Кто? — ошеломленно спросила она. — Кто твоя мать, девочка?
На этот вопрос, который зададут ещё не раз, ответ был давно отработан:
— Её имя ничего вам не скажет, Анжелика Вениаминовна. И для вас ведь важно не кто моя мать, а кто мой отец.
— Вот именно, — холодно заметил Андр. — Хватит изображать шенойские страсти! Сядь, Голубева. И поговорим спокойно.
Глава 9 Феерия преображений...
Матвей шёл от библиотеки по Верхоплёсовой улице. Внезапно Тропальский переулок, который в народе окрестили Трёхпальцевым, обернулся каменной змеёй — серый камень мостовой чешуёй на брюхе, кирпичные полоски домов по бокам, никелево-сизое небо спиной — и набросился на него. Но Матвей не испугался. Вспомнилось прочитанное где-то, что змею надо перехватывать чуть выше головы. Он и перехватил, сдавил гада за затылок, радуясь силе своих пальцев, и задавил-скрутил-примучил, заставив снова стать переулком. А потом уверенно, без колебаний ступил на мостовую, ещё мгновение назад бывшую змеиным брюхом.
Переулок, петлявший и змеившийся, как никогда прежде, вывел на широкую площадь. Стемнело, но яркий свет парящих в воздухе разноцветных фонариков выхватывал из темноты резные карнизы, фигурки животных на узких фасадах, балконные решётки, увитые цветочными гирляндами и широкими длинными лентами — всё то, что украшало трёх-четырёхэтажные дома, теснившиеся вокруг площади. Под фонариками весело шумела толпа гуляк в масках. «Гаратский карнавал,» — мелькнула мысль. Матвей столько читал о нём, столько жалел, что родился слишком поздно… Вспомнились стихи великого Франче Трарки: «Феерия преображений, разгулье масок и страстей…»
Но долго удивляться и размышлять о Гарате и стихах ему не дали.
— Буйной ночи, синьор! — обратился к нему кто-то.
Он обернулся к говорившему. Справа от него стоял высокий и худой кавалер, в коротком чёрном плаще, наброшенном на одно плечо поверх короткой же чёрной, богато расшитой золотым галуном куртки. Вместо лица белела маска. Заострённый нос и выступающий вперёд подбородок личины вкупе с венчающей её чёрной треуголкой смотрелись пугающе.
— Буйной ночи, — отозвался Матвей традиционным приветствием гаратского карнавала.
— Не желаете ли присоединиться к нашей компаньелле, синьор?
Компаньелла! Компания гуляк, веселящихся вместе всю ночь. Как он мечтал услышать такое приглашение! Матвей только открыл рот, чтобы согласиться, когда с другой стороны раздался нежный женский голос:
— Почему это к вашей?
Матвей повернулся и увидел даму в золотой полумаске. Полумаска оставляла открытыми часть хорошенького, слегка вздёрнутого носика и алые, чуть полноватые губы, но не скрывала лукавого блеска в глазах таинственной незнакомки. Изумрудное платье и шляпку в тон украшали чёрные кружева, цветы и перья — чёрные, белые, золотые.
— Синьор присоединится к нашей компаньелле, — тоном, не терпящим возражений, произнесла она.
И её маленькая ручка легла на широкий рукав куртки Матвея. Да, да, он был в куртке и в плаще, в таких же широких, как у кавалера, штанах, подвязанных у колена, и остроносых туфлях. Его лицо скрывала маска, пёстрая, как чешуя побеждённого недавно змея-переулка.
— Идёмте же, синьор! — нетерпеливо потянула за рукав незнакомка.
— Увы, синьор, — Матвей поклонился кавалеру в белой маске, — воля дамы для меня закон.
И послушно последовал за дамой. Вслед ему донеслось насмешливое:
— Как бы вам потом не пожалеть о выборе, синьор.
Идти, протискиваясь сквозь толпу, им пришлось недолго. Шаг, другой и, нырнув в подворотню, они оказались в небольшом дворике. Здесь тоже горели весёлые огоньки, освещавшие кусты цветущих роз и маленький фонтанчик с разноцветными струйками. Во дворе их встретила небольшая компания дам и кавалеров в маскарадных костюмах.
— Синьоры и синьорины, я привела компаньона, — объявила незнакомка, выталкивая вперёд Матвея.
— А достоин ли кавалер этот присоединиться к компаньелле? — весело спросила высокая девушка в голубом платье и голубой, расписанной серебром маске.
— Достоин, достоин, — подтвердила дама, которая привела его.
— Одних слов мало, — заявил юноша в маске шута. — Пусть докажет!
— Пусть станцует, — потребовала другая девушка.
— Пусть споёт, — предложила третья.
Матвей доказывать ничего не желал и охотно сбежал бы, но маленькая ручка по-прежнему цепко держала его рукав.
— Спойте нам, синьор, — попросила красавица в золотой полумаске.
— Увы, синьорина, — признался он, радуясь, что маска скрывает заливающий щёки румянец стыда, — я не умею петь.
— А вы попробуйте, синьор. Просто попробуйте.
Она улыбнулась ему так мило, что Матвей не стал больше спорить. Позориться, так позориться.
Он сосредоточился, вспоминая слова своего старого стихотворения, а потом запел — сперва робко, а потом всё уверенней:
Я пью чужих разлук отраву
И горький мед любви чужой,
А мне Судьбой дано лишь право
Пройти незримо стороной.
Пройти, ничем себя не выдав,
До боли прикусив губу,
И затаить в душе обиду
И на себя, и на Судьбу
За все те встречи и невстречи,
Что были, а могли б не быть,
За все несказанные речи,
И за слова, что не забыть.
Я утомился мыслить здраво...
И вот до третьих петухов
Я пью чужих разлук отраву
И горький мёд чужих стихов.
Наградой ему были громкие аплодисменты.
— Напрасно вы на себя наговаривали, синьор, — нежно улыбнулась ему незнакомка в золотой полумаске.
— Вы прекрасно поёте, синьор, — подтвердила дама в чёрно-красном платье, подойдя к нему так близко, как позволяла широкая пышная юбка. Чёрная маска с алыми перьями полностью закрывала её лицо. — И стихи такие чудесные, такие трогательные!
Чёрные глаза под маской сияли восторгом. Матвей покраснел от удовольствия.
— А теперь станцуйте со мной! — потребовала она.
Матвей снова покраснел, теперь уж от смущения:
— Прошу простить, синьора. Я чужестранец и не знаю местных танцев, — пробормотал он.
А в ушах стоял шёпот матушки: «Мотя, ты совершенно не умеешь танцевать. Не позорься перед девушкой.»
— Не синьора, а синьорина, — поправила его дама, и Матвей смутился ещё больше.
А приведшая его незнакомка в золотой маски добавила:
— В танце, синьор, желание куда важнее, чем умение. — голос девушки прозвучал так вкрадчиво, словно речь шла не о танце, а совсем о другом, том, о чём двадцативосьмилетний девственник мог только догадываться,
— Прошу вас, синьор! — повторила синьорина в черно-красном.
Да, маска скрывала её лицо полностью, зато платье было более, чем открытым. Матушка назвала бы его просто нескромным. Такой вырез он видел, пожалуй, только на картинках, которые Егор Владимирович как-то тайком показывал в библиотеке, прикрыв от чужих глаз очередным выпуском «Альманахом зарянской поэзии».
Дама протянула ему руку:
— Если хотите, можем потренироваться там, где никто не видит.
Матвей последовал за ней, сопровождаемый смешками и беззлобными насмешками компании, и оказался в просторной гостиной. У стены стояли большой широкий диван и пара кресел, а посреди комнаты было достаточно места, чтобы утанцеваться.
— Вот смотрите, синьор!
Дама прошлась в танце по комнате, словно скользя над паркетом — то птичкой подлетая в воздух, то подныривая под невидимую перекладину, то флюгером вращаясь на месте.
— Видите, как просто! Я научу вас, только пообещайте слушаться меня!
Матвей помедлил. Отчего-то это логичное предложение ему не понравилось.
— Пообещайте же! — голос дамы стал чуть ниже. — Пообещайте, синьор, и я научу вас…
Шёпот её стал жарким, а в низком вырезе в такт дыханию дамы вздымались два округлых аргумента в её пользу. Открывавшийся Матвею вид не оставил бы равнодушным ни одного мужчину. Он и не остался равнодушным. Вот только настойчивое требование подчиниться настораживало.
Плясунья сделала ещё шаг к нему и приглашающе протянула руку.
— Ну же, синьор! Вы обещаете слушаться меня? — спросила она с игривым нетерпением.
Но игривость её показалось Матвею фальшивой, а вот нетерпение искренним. Вспомнилась любимая присказка Сонечки: «Вышла щука на охоту — берегитесь караси!» И мысли о Сонечке помогли противиться соблазну. Он сделал шаг назад и выдохнул:
— Именем Бэтцу! Да будут повержены враги его!
Миг, и дама исчезла вместе с комнатой. Матвей сидел на обломке колонны, а на соседнем камне сидел карлик с кубком.
— Твоё здоровье, юноша. — ухмыльнулся Бэтцу. — Ты не поддался соблазну, устоял перед огнём страсти. Первое испытание мудрости духа ты выдержал! На сегодня довольно. Спи спокойно!
Глава 10 Зло?вещий сон
Вечерние чаепития с соседом стали ежедневными. К чаю прилагались вкуснейшие пирожные и долгие разговоры. Пирожные приносил с собой Олег, а разговаривать приходилось по большей части мне. Благо говорить я могла долго и о чём угодно: о королях Вермеции, один из которых, отрёкшись от престола ради женитьбы на неподходящей женщине, начал выращивать капусту, теперь именуемую королевской; об уапау — горячем ветре, превратившем некогда плодородную долину Та-Кмора в безжизненную пустыню; о сургуче и киновари, которой окрашивали королевскую печать в средние века; о деревянных башмаках, которые носили рыбаки-кломпы...
(Все эти темы всплывали не просто так, а благодаря Фо Ленвуду — автору переводимых мной «Хроник Полдня». Именно в оригинальном тексте «Хроник» встречались упоминания королевской капусты и уапау, алой сургучной печати и кломпов, и мне, чтобы понять, о чём идёт речь, и правильно перевести, приходилось зарываться в словари и справочники.)
И конечно же не обходилось без упоминания Рина Саботье — главного персонажа «Хроник». Все его приключения начинались с того, что в скромный офис, где Рин сидел с сигаретой и чашкой крепко заваренного кофе, вваливался какой-нибудь нескромный посетитель и сулил совершенно неприличный гонорар за поимку вора/мошенника/убийцы (нужное подчеркнуть). Рин брал след преступника и, невзирая на препятствия и козни врагов, шёл по нему (бежал, плыл, летел), а в финале после красочно описанного боя побеждал и передавал преступника королевскому правосудию.
— Одним словом, классический сыщик-одиночка, — подытожил Олег, когда я впервые «представила» ему Рина. — Странно, что авторы упрямо воспроизводят реалии почти столетней давности. Детективы-любители перевелись уже восемьдесят, хорошо, семьдесят назад. Вымерли, как Зверобоги.
— Ну, всё-таки это вымышленный мир, — попыталась я вступиться за героя. — В нём может быть всё, вплоть до здравствующих Зверобогов.
— Это так, — согласился со мной Олег. — Но мир — всего лишь декорации. И то, что в приёмной вместо человеческой красавицы сидит какая-нибудь наяда, дриада или трияда...
