— Я позову на помощь, — взволнованно отозвался Капрем.
Пока Хильнард, дрожащими копытами опираясь на кровать, поднимался на зов племянника, тот прохрипел:
— Не надо… стой… не ходи никуда…
Хильнард нетвёрдо встал на ноги и кое-как выпрямился. Его тут же повело от слабости в сторону и затошнило. Колени его подогнулись, он еле успел ухватиться за спинку кровати, чтобы вновь не оказаться на перинах. По рассечённой ноге уже разливалось, охватывая её, пламя боли. Совсем рядом лежал Теомарф, который сейчас, совсем как в детстве, обращался к Хильнарду не по титулу. Сам Хильнард видел состояние племянника — он через силу дрожащей лапой удерживал Капрема.
— Ч-что с Д-десницей? — слабым голосом спросил Теомарф.
— Я приведу помощь, отпустите! — взмолился Капрем.
— Не нужно, — измученно смежил веки Теомарф, но Капрема всё равно не отпустил. — Капрем, не нужно…
Не желающий вновь видеть смерть, Капрем резко вырвал лапу из большого захвата молодого носорога и устремился в дальние помещения, разыскивая Лагерту. Хильнард почти никогда не слышал усталости в голосе племянника, но только сейчас — со страхом и ошеломлением — осознал её причину. Ею было то, что Капрем не хотел видеть. Шаг за шагом, борясь со слабостью и тошнотой, Хильнард подошёл к кровати.
— Я здесь, Теомарф. — С этим по-родственному тёплым обращением Хильнард опустился рядом с племянником на одно колено. Издав с изнурением очередной тяжёлый вздох, Теомарф медленно взял дядю за копыто.
— Не переживай, дядя… — чуть слышно шептал Теомарф — на полнозвучный голос у него не было сил. — Ты жив, лорд-Десница тоже… всё позади…
— Молчи и не говори ничего, — тихо обратился Хильнард к племяннику — с почти отеческими любовью, заботой и с теми интонациями, которые присущи только родным. И с теми же чувствами он осторожно положил копыто на его плечо. — Не трать силы.
— Нет у меня сил, — шёпотом обронил Теомарф, закрыв на миг глаза и снова открыв их.
После этих слов Хильнард ощутил, как сердце, сжимаясь, вновь ухнуло вниз. В груди мигом стало тесно, как будто гоняющее по телу кровь сердце потянуло за собой всё остальное. Внутри осязаемо ширилось предчувствие несчастья. Хильнард стиснул зубы, пытаясь прогнать его, но оно настойчиво цеплялось, как огромный обезумевший хищник, рвя душу и оставляя в ней глубокие раны. Теомарф медленно повернул к Императору голову, и тот вздрогнул, будто от неожиданного удара. Как же Теомарф страшно переменился за эту ночь! Ещё сутки назад он всем своим могучим видом внушал страх врагам, а друзьям и прежде всего Императору — доверие. Яркие и живые глаза, всегда уверенно взиравшие на каждого, теперь ввалились внутрь черепа и потускнели, казалось, даже ворочались с трудом, а мощное туловище еле вздымалось в спазмах трудного и больного дыхания.
— Если Десница умрёт… — глухо начал Теомарф и, оборвавшись на полуслове, захрипел и закашлялся, сотрясаясь всем массивным телом. Ему не хватало дыхания. — Я всех вас подвёл… — кое-как выдавил он. — Думал, что… одолею его… Скольких не сберёг…
— Здесь не может быть твоей вины, — тихо, но настойчиво заявил Хильнард, когда внутрь огромного помещения влетела Лагерта, а за ней Капрем. — Ты отважно сражался.
— Я не выполнил… твой приказ… — заходился в хрипе Теомарф. — Десница… ты приказал защищать его… я не смог…
— Прошу, Теомарф, замолчи! — уже со слезами взмолился Хильнард, когда Лагерта подбежала к его племяннику. Капрем переминался сзади с ноги на ногу и со страхом смотрел на неумолимо агонизирующего Теомарфа. В глазах льва метался неописуемый испуг, который передавался и Хильнарду.
— Лагерта, неужели нельзя ничего сделать?! — почти взвыл Хильнард, еле поборов в себе отчаянное желание схватить молодую львицу за локоть. — Сделайте что-нибудь, умоляю!
Лагерта грустно покачала головой, в её ясных глазах блеснули слёзы.
— Я бессильна, повелитель… — С этими печальными словами она потупилась. — Он не выживет, рана слишком тяжёлая.
Хильнард отступил на шаг, поражённый словами как громом. Они прозвучали как его собственный приговор после суда. Оскалившись в негодовании, обошёл кровать и двинулся прямо на Лагерту. Он возвышался над ней горой, а макушкой львица едва доставала ему до груди. Обоими копытами он схватил львицу за плечи, даже зная о том, что так причиняет ей боль — его собственная боль перехлёстывала через край.
— Не смей так говорить! Не смей, ясно тебе?! — почти взревел он, тряся Лагерту.
— Ваше Величество! — испуганно заголосил Капрем. — Повелитель, хватит!
— Возьми слова назад! — Крик, полный боли и неверия, метался между колоннами и под потолком госпиталя.
Не страшась возможного гнева Хильнарда, Капрем вклинился между ним и Лагертой. Насмерть перепуганная и дрожащая от внезапной вспышки Императора, львица отпрянула назад. Глаза её были широко раскрыты в ужасе. Капрем встал впереди неё, словно загораживая собой от ярости носорога.
— Не трогайте её! — широко расставив ноги и шумно дыша, заявил лев. — Она же сказала, что не может ничего больше сделать!
— Повелитель, мне правда жаль! — закричала Лагерта со слезами. — Мы сделали всё, что могли, клянусь!
— Повелитель, она с сёстрами и так не спала всю ночь! — рявкнул Капрем, упираясь обеими лапами в мощный и широкий живот Императора, не давая сделать к Лагерте даже маленького шага. — Я сам всё видел, сам пытался помочь всеми силами! И лорду-Деснице, и Теомарфу!
— Юноша не лжёт, государь… — просипел с кровати Теомарф. — Я слышал… когда был в сознании… Слышал каждое их слово… это…
— Если он… — теперь прохрипел уже и Хильнард.
Сейчас он видел всё словно сквозь сероватую пелену, даже эти короткие слова дались ему с колоссальным трудом. Он задыхался, его снова разбивала на осколки боль. Повязка на плече уже багровела пятном проступающей крови. Он схватился за грудь и отступил в сторону, покачиваясь. Ноги словно стали мягкими, не способными выдерживать вес массивного тела, и Хильнард тяжело осел на стоящую позади кровать. Капрем по-прежнему закрывал собой Лагерту, с возмущением и испугом глядя на словно обезумевшего Императора, на светлой мордочке львицы блестели в утреннем свете капельки слёз. Но она преодолела страх и в два шага оказалась рядом с Хильнардом.
— Я принесу вам успокаивающий отвар, — слегка неровным голосом произнесла Лагерта. — Вам нужно лечь.
Хильнард молча оттолкнул Лагерту в сторону и вновь приблизился к умирающему Теомарфу. Он всеми силами отказывался верить, что приближается очередное потрясение и очередная потеря, и никак не желал отпускать от себя дорогого ему родственника, отдавать его в чёрный сонм беспощадной смерти. Но Лагерта никогда не ошибалась. Не раз она оказывалась рядом с тяжелораненым или больным зверем и видела его участь — жизнь или смерть. И никогда не могла подавить в себе чувство жалости к тому, кто умирал при ней. И по взгляду на своего подопечного, после всего, что смогла для него сделать, было всегда понятно, выживет он или умрёт. Сейчас этот взгляд не нуждался в истолковании.
Хильнарду не хватало дыхания, и он хватал воздух жадно, с хрипом, как и Теомарф. Он не слышал, как вокруг него метались наперебой испуганные голоса Лагерты и Капрема, не видел их самих. Он перед собой видел только Теомарфа, видел его состояние. Каждый вздох племянника, переходящий в сдавленное хрипение, полосовал Хильнарду сердце похлеще самого острого кинжала.
— Я не дам тебе умереть… — сквозь зубы обронил Хильнард, сжав плечо Теомарфа. — Не дам!
Глаза Теомарфа медленно открылись — даже на такое простое действие у него уже становилось всё меньше сил. Глаза его понемногу утрачивали прижизненный блеск. Снова выдавив из себя жуткий хрип, он с трудом дотронулся до дядиного локтя.
— Отпусти меня, дядя… — раздалось чуть слышное.
Хильнард зажмурился, в его глазах вскипели жгучие слёзы. Никогда ещё Теомарф не произносил слова с такой мольбой и такими страданиями.
— Зачем? — Хильнард до боли стиснул зубы, зажмуриваясь ещё сильнее. Голова, начинённая осколками боли, чувствовала себя ещё хуже, когда перед глазами от усилий проносились тёмные точки и полосы.
— Зачем?! Зачем ты так со мной?! — внезапно разразился Хильнард яростным и безумным криком, заставив Капрема и Лагерту вздрогнуть. Когда эхо от его рёва улеглось, он услышал позади себя тихие всхлипывания… но даже не повернул голову. Ничто другое сейчас не имело для Хильнарда значения.
— Дядя, послушай… — обратился к нему Теомарф. — Не вини себя… я защищал… как мог… и тебя, и Десницу. Знаю, ты дорожишь и его жизнью…
И вновь молодой носорог зашёлся в припадке булькающего кашля — ему отчаянно не хватало воздуха. Он слабел с каждым словом, неумолимо покидая этот мир.
— Я просто хотел… дожить до утра… Хотел увидеть… в последний раз солнце, — задыхался Теомарф. — Проститься с ним… и с тобой…
— Не смей умирать! — тонким стенящим голосом выдавил Хильнард, по морде которого градом катились слёзы. Он сотрясался от еле сдерживаемых рыданий. — Приказываю… не смей!
— Прости, дядя…
Хильнард неуклюже стёр слёзы с глаз, чтобы их пелена не мешала смотреть на родного носорога.
— Прошу, Теомарф… не сдавайся!..
— Поздно… дядя…
Голос Теомарфа с каждым словом стихал, становился тише шелеста листвы под нежным ветерком, тише шороха травы. Тут Теомарф на миг крепко вцепился в предплечье Хильнарда и собрал остатки сил для последних слов. И в эти быстротечные мгновения они оба — дядя и племянник, Император и командующий его стражей — смотрели друг другу прямо в глаза.
— Ваше… Величество…
Напряжённая и находившаяся на последнем всплеске сил хватка Теомарфа ослабла, лапа с глухим шорохом упала на одеяло. Мощная грудь расширилась в предсмертном вдохе, но выдоху уже не суждено было произойти. Хильнард чуть склонил голову. Казалось, что Теомарф внимательно смотрит прямо на него, словно живой, но его взгляд уже был лишён осмысленности. За доли мгновений до смерти в нём появились смирение и облегчение, избавление от страданий, которые ему и подарила смерть. Она и сделала взгляд Теомарфа пустым и неподвижным.
Теомарф умер не столько племянником, сколько верным защитником. Это Хильнард запомнил навсегда с того самого момента, когда услышал последний трудный вдох племянника. Хильнард вновь чувствовал, как по его щекам катятся с новой силой слёзы, душа его самого. Ещё миг — и он обнимал бездыханное тело Теомарфа, прижавшись головой к его груди, будто надеялся на чудо, на ещё один удар сердца. Каким же огромным сокровищем сейчас показалось бы это чудо! Ведь любой удар сердца — это жизнь, а последний его удар — трагедия.
Но чудес не бывает. Оставалось только давиться слезами и оплакивать тяжёлую потерю.
Магии нет уже тысячи лет. Нет и магов с сарканами. А теперь нет и Теомарфа.
— Ваше Величество… — расслышал Хильнард сквозь свои всхлипывания тихий шёпот. Нельзя было различить, кому он принадлежал — Лагерте или Капрему.
Хильнард через силу оторвался от мёртвого племянника и медленно повернул залитую слезами морду на шёпот, смешивающийся с тихими всхлипываниями. Капрем осторожно обнимал плачущую Лагерту, уткнувшуюся ему в плечо, и неловко поглаживал её по спине.
— Простите меня… — сквозь плач пробормотала Лагерта. — Простите!..
— Мне жаль, повелитель… — зачужавшим голосом произнёс и Капрем.
Хильнард только смотрел на них сквозь муть горьких слёз, словно не узнавая голосов и не воспринимая их. Но следующий голос он узнал мгновенно… и так же быстро отреагировал на него.
— Хильнард! — прокатился по госпиталю нервный женский крик.
И Хильнард подпрыгнул, словно подкинутый неведомой силой. Сквозь непонятный звон в ушах и муть вернувшейся боли Император услышал скорый топот ног, оборачиваясь. К нему со всех ног мчалась Диона. Резко остановившись, она с ходу заключила мужа в объятия.
— Милый… — плача, шептала она. Шептала и, крупно дрожа, прижималась к его горячему, любимому и родному телу. — Родимый мой, ты жив!..
Объятия жены причинили Хильнарду ещё больше боли, и её нахлынувший поток выжал из глаз новые слёзы. Император просто беспомощно стоял, своей кожей ощущал прильнувшую к нему жену, её бешеное биение сердца, дрожь её крупного тела… и его нежное тепло. Он старался забыть о боли, преследовавшей его ещё с этой кошмарной ночи, ответно обнимая Диону. Чувствовал её слёзы на себе и не знал, что сказать. Слова застряли у него внутри, он не мог даже приветствовать ласковым и добрым словом свою единственную и родную Диону. Но она очень скоро всё поняла, когда увидела залитую слезами тёмно-серую морду.
— Что случилось? — упавшим голосом спросила она. — Как Акарнан? Неужели он…
Хильнард только повёл головой в сторону кровати, на которой простился с этим миром Теомарф. Увидев племянника, Диона протяжно охнула, прижав к груди копыта.
— Не-ет! — вскричала она, бросаясь к племяннику.
И вновь спёрло в груди дыхание, колоссальная тяжесть наполнила нутро. Пошатываясь, Хильнард только стоял на одном месте. Он был переполнен горем, страданием, болью, мучениями и всеми невзгодами этих недель, сознание вновь затмили мысли о недавних потерях. Смерть племянника окончательно ввергла Хильнарда в пучину мрака и безысходности. Он стоял, тихо плача и сквозь муть слёз смотрел на навзрыд плачущую Диону. Сейчас он напрочь забыл об Акарнане, который так и лежал неподвижно на своей койке. Глаза Теомарфа уже были закрыты — тётушка заботливо провела по его застывшей в умиротворении морде, смежив навсегда морщинистые веки. Самообладание, с которым Хильнард не всегда был близок, словно испарилось, как капля воды жарким летом. Он, глядя в одну точку, пошёл прочь из госпиталя. С каждым шагом выход становился ближе. Хильнард не слышал ни плача жены, ни недоумевающих восклицаний Лагерты и Капрема, ни собственного дыхания. Он ощущал только боль, пол под своими мощными ногами и щекочущие морду слёзы. Едва он ступил на порог, как судорожный вдох отозвался в могучей груди резкой колющей болью. Казалось, что весь воздух пропал. Хильнарда с удесятерённой силой начали душить слёзы горя, и он схватился за голову. Если бы у него были когти, он разодрал бы себе макушку, оторвал бы второе ухо, разодрал морду в клочья и исполосовал бы грудь! Весь бы утонул в океане боли и залился собственной кровью, лишь бы больше никогда не терять родных. Стон Хильнарда перешёл в страшные рыдания, все, кто был в госпитале бросились к нему. И лишь короткий отрывок времени воплотился в его сознании следом пережитого — эти мучительные мгновения Хильнард с душераздирающим рёвом рвался из лап и копыт, срывая с себя повязки, открывая свои раны и погружаясь затем в бездну непроглядного мрака. И вот в голове зазвенело, голоса разом отдалились и стали глуше, а мраморный пол госпиталя метнулся навстречу.
— Ваше Величество, — подобострастно поклонившись, почтили приветствием Хильнарда два молодых и коренастых барана, стоящие по бокам чёрных дверей Погребального собора.
Пока Хильнард, дрожащими копытами опираясь на кровать, поднимался на зов племянника, тот прохрипел:
— Не надо… стой… не ходи никуда…
Хильнард нетвёрдо встал на ноги и кое-как выпрямился. Его тут же повело от слабости в сторону и затошнило. Колени его подогнулись, он еле успел ухватиться за спинку кровати, чтобы вновь не оказаться на перинах. По рассечённой ноге уже разливалось, охватывая её, пламя боли. Совсем рядом лежал Теомарф, который сейчас, совсем как в детстве, обращался к Хильнарду не по титулу. Сам Хильнард видел состояние племянника — он через силу дрожащей лапой удерживал Капрема.
— Ч-что с Д-десницей? — слабым голосом спросил Теомарф.
— Я приведу помощь, отпустите! — взмолился Капрем.
— Не нужно, — измученно смежил веки Теомарф, но Капрема всё равно не отпустил. — Капрем, не нужно…
Не желающий вновь видеть смерть, Капрем резко вырвал лапу из большого захвата молодого носорога и устремился в дальние помещения, разыскивая Лагерту. Хильнард почти никогда не слышал усталости в голосе племянника, но только сейчас — со страхом и ошеломлением — осознал её причину. Ею было то, что Капрем не хотел видеть. Шаг за шагом, борясь со слабостью и тошнотой, Хильнард подошёл к кровати.
— Я здесь, Теомарф. — С этим по-родственному тёплым обращением Хильнард опустился рядом с племянником на одно колено. Издав с изнурением очередной тяжёлый вздох, Теомарф медленно взял дядю за копыто.
— Не переживай, дядя… — чуть слышно шептал Теомарф — на полнозвучный голос у него не было сил. — Ты жив, лорд-Десница тоже… всё позади…
— Молчи и не говори ничего, — тихо обратился Хильнард к племяннику — с почти отеческими любовью, заботой и с теми интонациями, которые присущи только родным. И с теми же чувствами он осторожно положил копыто на его плечо. — Не трать силы.
— Нет у меня сил, — шёпотом обронил Теомарф, закрыв на миг глаза и снова открыв их.
После этих слов Хильнард ощутил, как сердце, сжимаясь, вновь ухнуло вниз. В груди мигом стало тесно, как будто гоняющее по телу кровь сердце потянуло за собой всё остальное. Внутри осязаемо ширилось предчувствие несчастья. Хильнард стиснул зубы, пытаясь прогнать его, но оно настойчиво цеплялось, как огромный обезумевший хищник, рвя душу и оставляя в ней глубокие раны. Теомарф медленно повернул к Императору голову, и тот вздрогнул, будто от неожиданного удара. Как же Теомарф страшно переменился за эту ночь! Ещё сутки назад он всем своим могучим видом внушал страх врагам, а друзьям и прежде всего Императору — доверие. Яркие и живые глаза, всегда уверенно взиравшие на каждого, теперь ввалились внутрь черепа и потускнели, казалось, даже ворочались с трудом, а мощное туловище еле вздымалось в спазмах трудного и больного дыхания.
— Если Десница умрёт… — глухо начал Теомарф и, оборвавшись на полуслове, захрипел и закашлялся, сотрясаясь всем массивным телом. Ему не хватало дыхания. — Я всех вас подвёл… — кое-как выдавил он. — Думал, что… одолею его… Скольких не сберёг…
— Здесь не может быть твоей вины, — тихо, но настойчиво заявил Хильнард, когда внутрь огромного помещения влетела Лагерта, а за ней Капрем. — Ты отважно сражался.
— Я не выполнил… твой приказ… — заходился в хрипе Теомарф. — Десница… ты приказал защищать его… я не смог…
— Прошу, Теомарф, замолчи! — уже со слезами взмолился Хильнард, когда Лагерта подбежала к его племяннику. Капрем переминался сзади с ноги на ногу и со страхом смотрел на неумолимо агонизирующего Теомарфа. В глазах льва метался неописуемый испуг, который передавался и Хильнарду.
— Лагерта, неужели нельзя ничего сделать?! — почти взвыл Хильнард, еле поборов в себе отчаянное желание схватить молодую львицу за локоть. — Сделайте что-нибудь, умоляю!
Лагерта грустно покачала головой, в её ясных глазах блеснули слёзы.
— Я бессильна, повелитель… — С этими печальными словами она потупилась. — Он не выживет, рана слишком тяжёлая.
Хильнард отступил на шаг, поражённый словами как громом. Они прозвучали как его собственный приговор после суда. Оскалившись в негодовании, обошёл кровать и двинулся прямо на Лагерту. Он возвышался над ней горой, а макушкой львица едва доставала ему до груди. Обоими копытами он схватил львицу за плечи, даже зная о том, что так причиняет ей боль — его собственная боль перехлёстывала через край.
— Не смей так говорить! Не смей, ясно тебе?! — почти взревел он, тряся Лагерту.
— Ваше Величество! — испуганно заголосил Капрем. — Повелитель, хватит!
— Возьми слова назад! — Крик, полный боли и неверия, метался между колоннами и под потолком госпиталя.
Не страшась возможного гнева Хильнарда, Капрем вклинился между ним и Лагертой. Насмерть перепуганная и дрожащая от внезапной вспышки Императора, львица отпрянула назад. Глаза её были широко раскрыты в ужасе. Капрем встал впереди неё, словно загораживая собой от ярости носорога.
— Не трогайте её! — широко расставив ноги и шумно дыша, заявил лев. — Она же сказала, что не может ничего больше сделать!
— Повелитель, мне правда жаль! — закричала Лагерта со слезами. — Мы сделали всё, что могли, клянусь!
— Повелитель, она с сёстрами и так не спала всю ночь! — рявкнул Капрем, упираясь обеими лапами в мощный и широкий живот Императора, не давая сделать к Лагерте даже маленького шага. — Я сам всё видел, сам пытался помочь всеми силами! И лорду-Деснице, и Теомарфу!
— Юноша не лжёт, государь… — просипел с кровати Теомарф. — Я слышал… когда был в сознании… Слышал каждое их слово… это…
— Если он… — теперь прохрипел уже и Хильнард.
Сейчас он видел всё словно сквозь сероватую пелену, даже эти короткие слова дались ему с колоссальным трудом. Он задыхался, его снова разбивала на осколки боль. Повязка на плече уже багровела пятном проступающей крови. Он схватился за грудь и отступил в сторону, покачиваясь. Ноги словно стали мягкими, не способными выдерживать вес массивного тела, и Хильнард тяжело осел на стоящую позади кровать. Капрем по-прежнему закрывал собой Лагерту, с возмущением и испугом глядя на словно обезумевшего Императора, на светлой мордочке львицы блестели в утреннем свете капельки слёз. Но она преодолела страх и в два шага оказалась рядом с Хильнардом.
— Я принесу вам успокаивающий отвар, — слегка неровным голосом произнесла Лагерта. — Вам нужно лечь.
Хильнард молча оттолкнул Лагерту в сторону и вновь приблизился к умирающему Теомарфу. Он всеми силами отказывался верить, что приближается очередное потрясение и очередная потеря, и никак не желал отпускать от себя дорогого ему родственника, отдавать его в чёрный сонм беспощадной смерти. Но Лагерта никогда не ошибалась. Не раз она оказывалась рядом с тяжелораненым или больным зверем и видела его участь — жизнь или смерть. И никогда не могла подавить в себе чувство жалости к тому, кто умирал при ней. И по взгляду на своего подопечного, после всего, что смогла для него сделать, было всегда понятно, выживет он или умрёт. Сейчас этот взгляд не нуждался в истолковании.
Хильнарду не хватало дыхания, и он хватал воздух жадно, с хрипом, как и Теомарф. Он не слышал, как вокруг него метались наперебой испуганные голоса Лагерты и Капрема, не видел их самих. Он перед собой видел только Теомарфа, видел его состояние. Каждый вздох племянника, переходящий в сдавленное хрипение, полосовал Хильнарду сердце похлеще самого острого кинжала.
— Я не дам тебе умереть… — сквозь зубы обронил Хильнард, сжав плечо Теомарфа. — Не дам!
Глаза Теомарфа медленно открылись — даже на такое простое действие у него уже становилось всё меньше сил. Глаза его понемногу утрачивали прижизненный блеск. Снова выдавив из себя жуткий хрип, он с трудом дотронулся до дядиного локтя.
— Отпусти меня, дядя… — раздалось чуть слышное.
Хильнард зажмурился, в его глазах вскипели жгучие слёзы. Никогда ещё Теомарф не произносил слова с такой мольбой и такими страданиями.
— Зачем? — Хильнард до боли стиснул зубы, зажмуриваясь ещё сильнее. Голова, начинённая осколками боли, чувствовала себя ещё хуже, когда перед глазами от усилий проносились тёмные точки и полосы.
— Зачем?! Зачем ты так со мной?! — внезапно разразился Хильнард яростным и безумным криком, заставив Капрема и Лагерту вздрогнуть. Когда эхо от его рёва улеглось, он услышал позади себя тихие всхлипывания… но даже не повернул голову. Ничто другое сейчас не имело для Хильнарда значения.
— Дядя, послушай… — обратился к нему Теомарф. — Не вини себя… я защищал… как мог… и тебя, и Десницу. Знаю, ты дорожишь и его жизнью…
И вновь молодой носорог зашёлся в припадке булькающего кашля — ему отчаянно не хватало воздуха. Он слабел с каждым словом, неумолимо покидая этот мир.
— Я просто хотел… дожить до утра… Хотел увидеть… в последний раз солнце, — задыхался Теомарф. — Проститься с ним… и с тобой…
— Не смей умирать! — тонким стенящим голосом выдавил Хильнард, по морде которого градом катились слёзы. Он сотрясался от еле сдерживаемых рыданий. — Приказываю… не смей!
— Прости, дядя…
Хильнард неуклюже стёр слёзы с глаз, чтобы их пелена не мешала смотреть на родного носорога.
— Прошу, Теомарф… не сдавайся!..
— Поздно… дядя…
Голос Теомарфа с каждым словом стихал, становился тише шелеста листвы под нежным ветерком, тише шороха травы. Тут Теомарф на миг крепко вцепился в предплечье Хильнарда и собрал остатки сил для последних слов. И в эти быстротечные мгновения они оба — дядя и племянник, Император и командующий его стражей — смотрели друг другу прямо в глаза.
— Ваше… Величество…
Напряжённая и находившаяся на последнем всплеске сил хватка Теомарфа ослабла, лапа с глухим шорохом упала на одеяло. Мощная грудь расширилась в предсмертном вдохе, но выдоху уже не суждено было произойти. Хильнард чуть склонил голову. Казалось, что Теомарф внимательно смотрит прямо на него, словно живой, но его взгляд уже был лишён осмысленности. За доли мгновений до смерти в нём появились смирение и облегчение, избавление от страданий, которые ему и подарила смерть. Она и сделала взгляд Теомарфа пустым и неподвижным.
Теомарф умер не столько племянником, сколько верным защитником. Это Хильнард запомнил навсегда с того самого момента, когда услышал последний трудный вдох племянника. Хильнард вновь чувствовал, как по его щекам катятся с новой силой слёзы, душа его самого. Ещё миг — и он обнимал бездыханное тело Теомарфа, прижавшись головой к его груди, будто надеялся на чудо, на ещё один удар сердца. Каким же огромным сокровищем сейчас показалось бы это чудо! Ведь любой удар сердца — это жизнь, а последний его удар — трагедия.
Но чудес не бывает. Оставалось только давиться слезами и оплакивать тяжёлую потерю.
Магии нет уже тысячи лет. Нет и магов с сарканами. А теперь нет и Теомарфа.
— Ваше Величество… — расслышал Хильнард сквозь свои всхлипывания тихий шёпот. Нельзя было различить, кому он принадлежал — Лагерте или Капрему.
Хильнард через силу оторвался от мёртвого племянника и медленно повернул залитую слезами морду на шёпот, смешивающийся с тихими всхлипываниями. Капрем осторожно обнимал плачущую Лагерту, уткнувшуюся ему в плечо, и неловко поглаживал её по спине.
— Простите меня… — сквозь плач пробормотала Лагерта. — Простите!..
— Мне жаль, повелитель… — зачужавшим голосом произнёс и Капрем.
Хильнард только смотрел на них сквозь муть горьких слёз, словно не узнавая голосов и не воспринимая их. Но следующий голос он узнал мгновенно… и так же быстро отреагировал на него.
— Хильнард! — прокатился по госпиталю нервный женский крик.
И Хильнард подпрыгнул, словно подкинутый неведомой силой. Сквозь непонятный звон в ушах и муть вернувшейся боли Император услышал скорый топот ног, оборачиваясь. К нему со всех ног мчалась Диона. Резко остановившись, она с ходу заключила мужа в объятия.
— Милый… — плача, шептала она. Шептала и, крупно дрожа, прижималась к его горячему, любимому и родному телу. — Родимый мой, ты жив!..
Объятия жены причинили Хильнарду ещё больше боли, и её нахлынувший поток выжал из глаз новые слёзы. Император просто беспомощно стоял, своей кожей ощущал прильнувшую к нему жену, её бешеное биение сердца, дрожь её крупного тела… и его нежное тепло. Он старался забыть о боли, преследовавшей его ещё с этой кошмарной ночи, ответно обнимая Диону. Чувствовал её слёзы на себе и не знал, что сказать. Слова застряли у него внутри, он не мог даже приветствовать ласковым и добрым словом свою единственную и родную Диону. Но она очень скоро всё поняла, когда увидела залитую слезами тёмно-серую морду.
— Что случилось? — упавшим голосом спросила она. — Как Акарнан? Неужели он…
Хильнард только повёл головой в сторону кровати, на которой простился с этим миром Теомарф. Увидев племянника, Диона протяжно охнула, прижав к груди копыта.
— Не-ет! — вскричала она, бросаясь к племяннику.
И вновь спёрло в груди дыхание, колоссальная тяжесть наполнила нутро. Пошатываясь, Хильнард только стоял на одном месте. Он был переполнен горем, страданием, болью, мучениями и всеми невзгодами этих недель, сознание вновь затмили мысли о недавних потерях. Смерть племянника окончательно ввергла Хильнарда в пучину мрака и безысходности. Он стоял, тихо плача и сквозь муть слёз смотрел на навзрыд плачущую Диону. Сейчас он напрочь забыл об Акарнане, который так и лежал неподвижно на своей койке. Глаза Теомарфа уже были закрыты — тётушка заботливо провела по его застывшей в умиротворении морде, смежив навсегда морщинистые веки. Самообладание, с которым Хильнард не всегда был близок, словно испарилось, как капля воды жарким летом. Он, глядя в одну точку, пошёл прочь из госпиталя. С каждым шагом выход становился ближе. Хильнард не слышал ни плача жены, ни недоумевающих восклицаний Лагерты и Капрема, ни собственного дыхания. Он ощущал только боль, пол под своими мощными ногами и щекочущие морду слёзы. Едва он ступил на порог, как судорожный вдох отозвался в могучей груди резкой колющей болью. Казалось, что весь воздух пропал. Хильнарда с удесятерённой силой начали душить слёзы горя, и он схватился за голову. Если бы у него были когти, он разодрал бы себе макушку, оторвал бы второе ухо, разодрал морду в клочья и исполосовал бы грудь! Весь бы утонул в океане боли и залился собственной кровью, лишь бы больше никогда не терять родных. Стон Хильнарда перешёл в страшные рыдания, все, кто был в госпитале бросились к нему. И лишь короткий отрывок времени воплотился в его сознании следом пережитого — эти мучительные мгновения Хильнард с душераздирающим рёвом рвался из лап и копыт, срывая с себя повязки, открывая свои раны и погружаясь затем в бездну непроглядного мрака. И вот в голове зазвенело, голоса разом отдалились и стали глуше, а мраморный пол госпиталя метнулся навстречу.
***
— Ваше Величество, — подобострастно поклонившись, почтили приветствием Хильнарда два молодых и коренастых барана, стоящие по бокам чёрных дверей Погребального собора.
