Так и догонял его, пока не заметил, что Аксиньино давно позади осталось. Тут уж я не выдержал да как закричу:
- Сенька, шельма, а ну обожди меня!
А тот вдруг с дороги, что к реке ведёт, на луг свернул и уже двумя руками мне машет. И тут я понимаю, что они, руки-то, у Сеньки свободны. Опять кричу ему, что есть силы:
- Сенька малахольный! Ты чего удочку дома забыл?!
Но лучший друг даже и не думает мне отвечать. Разозлился я тогда, побросал всё на землю да за ним припустил. Бегу, трава от росы мокрая, ботинки скользят, того и гляди упадёшь. И тут я понимаю – Сенька к старому вязу бежит, что торчит как одинокий перст на лугу. Не по себе мне от этого стало, в животе заныло да ноги пообмякли. Сбавил я ходу, а друг мой уже до дерева добежал, да будто исчез куда-то. Спрятался, что ли?
Я собираю волю в кулак и уже не спеша подхожу к дереву. Вяз, издалека казавшийся игрушечным, теперь, вблизи, похож на великана, держащего на своих исполинских плечах блеклый предрассветный небосвод.
- Се-е-нька-а, - тихонько зову я друга и обхожу дерево по кругу, не понимая, какого рожна его сюда понесло, да и что я тут делаю.
- Се-е-нька-а, – ещё раз повторяю я имя друга и замираю от ужаса: на нижнем коряжистом суку сидит Сенькина бабка и болтает босыми ногами. Внутри меня сразу всё похолодело, будто я залпом выпил ледяной воды из колодца. Понимаю, что пропал. Ведь знал же, что вяз для колдунов любимое дерево. Со всех окрестностей они на него слетаются на свои пирушки. Знал, но как-то не особо верил. А тут вдруг Сенькина бабка - и на вязе верхом!
Жутко мне стало до потемнения в глазах. Хотел бежать, да ноги не слушаются. Хотел кричать, да язык будто отсох. А бабка сидит на дереве, покачивается из стороны в сторону и глаз с меня не сводит. Не успел я опомниться, а она уже вниз спрыгнула и руки растопырила, словно обнять меня хочет. И тут меня как ветром с ног сбило: лежу я на траве, а бабка сверху на меня навалилась, худая, но тяжёлая, как могильная плита.
- Что, гадёныш, хлеб мой не понравился? – прохрипела старуха. – Так поешь вот этого! – И она принялась длинными узловатыми пальцами рвать траву и набивать ею мой открытый в беззвучном крике рот. Я вертел головой, отплёвывался, но справиться с бабкой не получалось: явила она такую силу, что и здоровый мужик мог бы позавидовать.
- Ну довольно, - вдруг сказала колдунья. – Я вижу, ты наелся. Теперь моя очередь. – И старуха впервые за всё время приблизила ко мне своё дряблое лицо и открыла ввалившийся рот. Резко выдохнула, и в нос мне ударило старческой затхлостью. Радужка её глубоко посаженных глаз почернела, как смоль. Колдунья рассмеялась, низко и отрывисто, и остатками гнилых зубов вцепилась мне сначала в плечо, а затем в горло, словно хотела прокусить его насквозь. Я брыкался и отбивался, но сил моих не хватало, и всё было напрасно. Мне чудилось, что я уже валяюсь на траве с ног до головы перепачканный бабкиными слюнями и собственной кровью.
Ведьма будто с ума сошла. «Ещё немного, и она загрызёт меня до смерти», - пронеслось у меня в голове, когда бабка со всего маху заехала мне локтём по лицу и разбила губу.
- А, старая, ты чего творишь?! – услышал я сверху чей-то окрик. От неожиданности колдунья ослабила хватку, и сразу кто-то стащил её с меня. Краем глаза я приметил, что это был Сенька. Но бабку уже было не остановить. Вцепившись сухими руками в родного внука, она повалила его на землю и потянулась к Сенькиной шее. Завязалась борьба. Обезумевшая старуха, видно, уже не понимала, что делает. В безотчетной ярости она каталась по траве, пытаясь придушить моего спасителя, совершенно забыв о времени. А меж тем солнце уже начало подниматься над горизонтом, и рассвет уже позолотил и верхушки деревьев в Излучинском лесу, и верхушку вяза-великана на лугу. Первые лучи поползли вниз, поедая последние предрассветные тени. Наконец они коснулись и травы. Колдунья, поняв, что её сила творить чёрные дела уходит, зашипела, как вода, пролитая на горячую печь, и кинулась прочь. Она бежала через луг, то и дело подпрыгивая, как ужаленная, и каркала по-вороньи. Растерянные, мы с Сенькой долго смотрели ей вслед, пока её тощая чёрная фигурка не исчезла в утренней дымке.
Грязные, мы кое-как поднялись с земли и молча поплелись на реку отмываться. По дороге подобрали рыболовные снасти и сверток с едой. Губа у меня распухла и болела больше всего. На остальные же раны я старался не обращать внимания.
Придя на реку, мы разделись и голышом окунулись в тёплую, отстоявшуюся за ночь воду. Смыв с себя запёкшуюся кровь, я, наверное, с час просидел в реке возле самого берега – плавать не хотелось, но силы вода потихоньку возвращала. О рыбалке и не вспоминали.
- Знаешь, Серёг, - обратился ко мне Сенька, подавленный произошедшим. – Ты уж помалкивай о том, что случилось. Тяжело мне думать, что бабка моя на самом деле колдуньей оказалась.
- Ладно. Только как же с этим быть? – показал я на свои раны. – Наверняка следы от укусов остались?
Сенька, меньше всего пострадавший в схватке, внимательно осмотрел мою шею.
- Повезло тебе, что бабка беззубая была. Почти ничего незаметно. Дома йодом намажешься, вообще ничего видно не будет. Спросят, скажем, что подрались с ялтуновскими. Первый раз что ли. – Внезапно он приободрился: - Ты давай лучше сверток свой разворачивай, жрать охота на реке, сил нет!
Через пару часов мы вернулись домой. К обеду из города приехала мать. Завидев меня, спросила, что приключилось. Узнав о драке, сначала поругала, затем пожалела и велела дома посидеть в качестве наказания. Долго удивлялась, как так можно было поранить шею.
Сенькина бабка в село так и не возвратилась. Через несколько дней её нашли в Излучинском лесу, холодную, как лёд, и лежащую на земле с широко открытыми чёрными глазами, смотрящими в никуда.
Автор Arhip
Добрый джинн.
Зеленое Яблочко сидела на берегу озера с удочкой в руках. Стояла прекрасная погода. Светило солнышко, орали птички. Поплавок внезапно дернулся и пошел вниз. Зеленое Яблочко сделала подсечку и стала сматывать катушку. На крючке оказалась бутылка пива.
"Ну, хоть пива холодненького попью" - решила Зеленое Яблочко, откупоривая бутылку.
Внезапно из бутылки повалил дым, который сформировался в человеческую фигуру. Зеленое Яблочко от неожиданности уронила бутылку.
- Не бойся. Я Архип, добрый Джин-тоник, - произнесла фигура. - Две тысячи лет я просидел в этой бутылке, без женщин, пива и денег, но ты меня выпустила. За это ты исполнишь три моих желания!
- Эээээ..., - пробормотала Зеленое Яблочко. - Разве не ты должен мои желания исполнять?
- Слушай, это ты меня выпустила. Вот если бы я тебя - тогда я бы твои желания исполнял. А так наоборот получается.
- Что-то не улавливаю логики, но хорошо, я согласна...
Спустя неделю Зеленое Яблочко встретилась со своей подругой Tigger power.
- Как дела? - поинтересовалась подруга.
- Да вот выпустила джинна с тоником, теперь каждый день исполняю его желания. Первое еще ничего, но вот вторые два...
- А что за желания? - заинтересовалась Tigger power.
Зеленое Яблочко что-то прошептала ей на ушко.
- Вот затейник! - восхитилась Tigger power. - Но могу сказать, как от него избавиться. Принеси ему пива, но кружку не давай. Добейся, чтобы он сам залез в бутылку, ты закроешь пробку и выкинешь его обратно в озеро.
Вечером Зеленое Яблочко пришла домой с бутылкой пива в руках.
- Пиво! - обрадовался Архип. - Где моя кружка?
- Архип, ты же весь такой крутой!
- Ну да!
- Всемогущий!
- Ну да!!!
- Так зачем тебе кружка? Неужели тебе слабо самому залезть в бутылку и выпить из нее пиво?
- Мне-то? Да легко! - Архип мигом обратился в пар и сконденсировался в бутылке.
- Молодец - сказала Зеленое Яблочко, закупоривая бутылку.
На следующее утро она вышла на берег озера и забросила бутылку в воду. Но не успела бутылка достигнуть дна, как к ней метнулся чей-то силуэт.
Спустя полчаса на противоположный берег озера выбралась Tigger power в акваланге, маске, ластах и с бутылкой пива в руках.
Автор Estellan
Тварь.
— Удивляюсь я с вас, молодежь, — Михалыч презрительно сплюнул на асфальт и в очередной раз затянулся самокруткой прежде, чем заговорить снова. — Читаете эту свою мистику, пишете. А где там пугаться-то? Где пугаться? Ерунда все это. Все эти домовые, лешие, кикиморы и прочее. Чушь. Мозг человека достаточно забавный орган, он способен дорисовать то, что не увидел. От того и мерещатся людям всяческие руки в окнах, превращаются в лица случайные тени и блики света. Ну а шорохи и скрипы дома вообще достаточно просто объяснить криворукими строителями и соседями. Вот вы, молодежь, начитаетесь своих рассказиков, потом своей тени боитесь. Это все не страшно.
— А что же тогда страшно?
Пришлось включиться в диалог хотя бы для того, чтобы согреться. Автобусами наша дорога не баловала, один — утром, один — вечером, более в нашу тьмутаракань транспорта не предусмотрено. А по последним данным, мерзнуть нам тут с Михалычем еще час как минимум.
Из всех, пожалуй, кого я знал, Михалыч был самым смелым человеком, он и в горящий дом, спасать соседских детишек — запросто, и на волка с голыми руками, дай ему рогатину, он и на шатуна пойдет с той же легкостью, что за хлебом. Вот и стало мне любопытно, чего же может бояться такой человек?
— Страшно? Страшно то, что нельзя объяснить. Вот, видел ты своими глазами, смог, допустим, пощупать, а объяснить не можешь. И никто не может, ни те же самые ученые, ни физики, ни теоретики, ни прочие биологи с геологами.
— Ты что-то такое видел? — я полностью обратился в слух.
Пару минут Михалыч подозрительно осматривал меня поверх очков, словно сомневаясь, можно ли мне доверить такую информацию. И все же…
— Видел. Только вот объяснить, что же я видел — не могу. Если тебе расскажу, я тебя знаю, ты об этом свой рассказик напишешь. Хотя, знаешь что, пиши. Пиши, может, и найдется кто-то головастый, кто сможет объяснить, что же это такое было.
Давно это случилось. Я тогда был, наверное, моложе, чем ты сейчас. Атеист, коммунист, студент-археолог. Это была моя первая полевая работа. Так как опыта не было, основной моей работой было «принеси, подай, стой и ничего не трогай, а еще лучше — стой вон там и ничего не трогай». Это сейчас в ваших фильмах показывают, что это такая интересная работа. А на самом деле — это грязь, гнус и то палящее солнце, то проливной дождь, сортир в кустах, и хорошо, если лес лиственный. В общем, после той полевой и раздумал я быть археологом, по большей части из-за вышесказанных причин.
Работали мы… да это тебе вряд ли интересно будет. Достаточно тебе будет того, что работали мы в горах, копали стоянку древних людей у подножия. Работа, как я уже говорил, скучная. Не приводили меня в восторг ни костяные наконечники стрел, ни каменные топоры.
А в один из дней, то ли кто-то из нас что-то напортачил, влезая на склон, чтобы что-то там измерять, то ли просто время пришло, но случился обвал. Часть склона съехала вниз несколько потрепав наш лагерь, но никого, чудом, не покалечив. Восстановив все, что можно было восстановить, вернулись к подножию, чтобы посмотреть насколько зацепило место раскопок. И вот тут, даже наш руководитель изрядно… задумался. Оползень открыл, что под слоем камней был проход. Не просто вход в пещеру, а скорей, как ворота, вырубленные в камне, добротных ворот, метра два в высоту и столько же в ширину, по периметру украшенные резьбой. Не знаю, были ли там створки изначально, или они были деревянными и сгнили, или их не было. Да и не важно это. Тогда перед нами открылись эти самые ворота, до половины засыпанные камнями.
Самый смелый взял фонарь и полез туда, как его ни отговаривали, как ни пугали, что в случае нового обвала, он рискует остаться там навсегда. Вернулся он через десяток минут и сказал, что за коротким проходом большая пещера, следов обвала в ней нет, но это надо увидеть своими глазами. Тут уже даже руководитель дал добро. Осмотреть пещеру полезли все, кто смог. Я тоже взял фонарь и перебрался через насыпь.
Пещера была огромна и, что более удивительно, явно природная, вот только со следами обработки человеком. Здоровые каменные обломки на полу оказались фрагментами колонн, подобных греческим. Вот скажи мне, кто стал бы вырубать колонны и тащить их в такую даль, чтобы поставить их в пещере? Сделаны они были явно не на месте, потому как из совершенно другого камня. Где такой поблизости можно было достать, я и тогда не представлял и до сих пор не знаю. Всего этих колонн было восемь. Они стояли двумя рядами почти в самом центре пещеры. Между ними, похоже, когда-то был то ли алтарь, то ли жертвенник. Точно сказать не удалось бы без изучения, но часть его была оплавлена, а треть где-то отколота упавшей колонной. Следы копоти и те же следы оплавленной породы были видны еще в нескольких местах пещеры, на колоннах, стенах, даже на потолке. У меня сложилось впечатление, что здесь была какая-то битва. Но чем можно так оплавить камень? Что могло так разбить колонны? Пол пещеры, не смотря на то, что был усеян обломками и каменной крошкой, все еще сохранил следы обработки и какие-то вырезанные символы, которых я никогда ранее не видел.
У дальней от входа стены пролегала трещина. В тот момент у меня возникла только мысль: «пропасть». Явно разрывая вычерченные на полу символы, эта трещина метра полтора шириной, не имела дна. Пробовали кидать туда камушки, но глубину так и не смогли определить, пробовали даже спустить фонарь на веревке, но дна так и не увидели.
Рисковать, перепрыгивая через пропасть, так никто и не решился. Пришлось делать мостики из подручных средств. Думаешь, слишком много труда, чтобы перебраться через никому не нужную пропасть, к дальней стене? Нет, к той стене у нас был особый интерес. В ней был проход. Еще одна дверь, правда, каменная и закрытая, исчерченная символами и от того — еще более притягательная. Несколько дней мы исследовали эту дверь, обползали ее вдоль, поперек и зигзагообразно, зарисовали все символы, пытались отыскать, как ее открыть, но все казалось безуспешным. Пока один из нас облокотившись на нее каким-то непостижимым образом, не нашел какой-то скрытый механизм, или, что более вероятно, просто как-то повредил древний замок.
Так или иначе — дверь открылась. А за ней… если вторая пещера когда-то и была естественной, в тот момент об этом не говорило абсолютно ничего. Меньше первой почти вдвое, она была белой. Абсолютно белой — пол, потолок, стены — все было выложено камнем, больше всего похожим на белый мрамор. Пол широкими ступенями спускался к центру. В тот момент мне стало совершенно не по себе. Не знаю, для чего была предназначена эта пещера, да и знать не хочу. В самой ее середине было что-то больше всего похожее на колодец.
