И тут наверху хлопнула дверь. На крыльцо вывалился Лют Сбыныч. Спросил коротко:
— Вернулись?
— Уж не чаяли, — проворчал Щукарь. — Ну и сваху ты нашел, Сбыныч. Как слово молвит, так не знаешь, то ли толмачить, то ли бежать!
Березеня виновато сжалась. И чуть не споткнулась о следующую ступеньку.
— Я её не находил, — хмуро ответил Лют Сбыныч. — Сама явилась. Что, не сговорились?
— Завтра смотрины будут! — торопливо объявила Березеня. — А на рассвете мне нужно быть возле их крепости. Я приведу сюда подручного Хрёрика, которому он велел посмотреть на неве…
— Молчи, — оборвал её Сбыныч. — В горнице доскажешь.
Он тут же нырнул обратно в дверь. Зашагал по черной горнице, и половицы под его ногами тяжко заскрипели.
Березеня с гулко бьющимся сердцем прошла мимо гридней на крыльце. Подумала — а теперь Щукарь расскажет хозяину все. То, как она княгиней Усладой прикрывалась, и невесту выставляла княжьей дочкой. Про вече болтала, про гридней Лютовых.
Как бы её не выгнали, заявив, что найдут сваху получше. Чтобы та сладила дело без вранья, да половчей…
Её не выгнали.
Выслушав рассказ Щукаря, Лют Сбыныч свел на переносице кустистые брови. Бросил безрадостно:
— Не та сваха хороша, что честна — а та, что невесту замуж отдала. И что, этот Хрёриков подручный повсюду с ним ходит?
— Когда мы пришли, он за столом возле ярла сидел, — быстро вставил Щукарь. — Как равный. И для разговора с нами Хрёрик его позвал!
— Похоже, тот самый, — осипшим голосом сказал Лют Сбыныч. — Второй. Который с Хрёриком в город приходил. Он сюда явится, а я ему меду поднесу?!
Щукарь молчал. Березеня, решившись, заикнулась:
— Я могу…
— Заткнись! — вдруг рявкнул Лют Сбыныч.
И накрыл лицо растопыренной пятерней. Щеки придавил так, что кожа вокруг пальцев побелела. Потом резко убрал руку. Проговорил уже ровно:
— Смотрины так смотрины. Ну, сваха, гляди! Мокошь тебе благоволит, а посему спрошу лишь одно. Как ты собираешься показывать Велемиру этому подручному? Он же её сразу узнает. А Хрёрик после такого на свадьбу не согласится. Не один ведь изгалялся!
И то верно, горестно подумала Березеня. Бедная Лютишна…
— Если позволишь, — торопливо пробормотала она, — я завтра сначала в твой дом приду. Ещё до рассвета явлюсь. Приукрашу Велемиру, как смогу!
Щукарь странно хрюкнул, но Лют тяжело глянул в его сторону — и дядька притих.
Они оба разгадали мой обман, мелькнуло у Березени. Только Лют молчит. Наверно, понял, что пошла на это не от хорошей жизни.
— Это бабье дело, — пролепетала Березеня, не зная, куда деть глаза. — Свахе положено девку для смотрин обряжать… и я все сделаю, чтобы Велемиру Лютишну не узнали! Приду сюда затемно, потом к чужакам побегу!
— У тебя что, семеро по лавкам? — резко спросил Лют Сбыныч.
И Березеня, онемев от неожиданности, мотнула головой.
— Тогда переночуешь здесь, — велел хозяин. — Можешь лечь в этой горнице, тут лавки широкие… или у Велемиры, если она того пожелает. Пора тебе с ней повидаться. Щукарь, отведи сваху к моей дочери. Завтра увидимся, Возгаришна. Ступай.
Березеня с дрожью кивнула. Хотела пожелать хозяину доброй ночи, но прикусила язык. Какая уж тут добрая ночь?
Щукарь молча шагнул к выходу.
Запалить лучину в своей горнице Велемира не позволила. Рявкнула на очередную девку, что сунулась в дверь…
Так и сидела, глядя в сгущающуюся тьму сухими глазами.
Сама виновата, в тысячный раз металось у неё в уме. Силушкой не девичьей похвалялась, сноровкой гордилась, что не у всякого ратника есть!
Только оборонить себя не сумела.
Сама виновата.
Снова и снова Велемира перебирала в уме то, что могла сделать. Надо было не в бок пинать, а изобразить, будто сомлела. Дождаться, пока куль стащат…
Но куль могли и не стащить. Лишь задрать, спутав ей руки. Как ни крути, а умней всего было нацепить пояс узорчатый, уходя из дома. И нож на него навесить. Привыкла, что в родном городе бояться нечего, вот и опростоволосилась. Сама виновата!
А ночью в дверь вдруг стукнули. Велемира глухо крикнула:
— Прочь!
Но дверь отворилась. Снаружи, из малой горенки перед лестницей, пролился тусклый свет — и вошла незнакомая баба.
— Я что сказала? — проскрежетала Велемира.
Однако с кровати не встала. Сил не было — стыд и горе выели их напрочь.
Баба, вместо того, чтобы выйти, прикрыла дверь. Однако к Велемире не кинулась. Стояла у порога молча, не лезла с глупыми утешениями. Где-то за стенкой сонно скрипел сверчок…
— Ты кто? — зло бросила Велемира наконец.
Присутствие чужой бабы мешало горевать. Саднило занозой в уме.
— Возгаришна, — тихо ответила баба. — Можно я тут переночую? А то идти некуда. И на дворе нынче холодно. К утру лужи опять льдом покроются…
— Ступай в одну из нижних горниц, там спи, — буркнула Велемира. И уже погромче велела: — Вон пошла!
— Там я проспать могу, — пробормотала баба. — А тут ты не спишь. Как светлеть в окошке начнет, разбудишь?
— Да ты наглая… — севшим голосом сказала Велемира. — Ты чьих будешь? Кто тебя сюда пустил?
Баба, прежде чем ответить, помолчала. Потом отозвалась:
— Нездешняя я. Чтобы по улице не скитаться, в свахи подалась. Мне с утра тебя обрядить нужно, Лютишна. Да так, чтобы не признали.
— Пошла вон, я сказала, — сквозь зубы выплюнула Велемира.
А потом вдруг подумала — не признали? Стало быть, эти нелюди не разглядят в ней ту, кого снасильничали? Про себя потешаться не станут, вспоминая…
Велемира коротко, свистяще выдохнула. Подалась вперед, глядя уже в ту сторону, где стояла укрытая мраком баба. Спросила, как отрубила:
— А сможешь?
Баба опять помолчала. Следом заявила как-то отчаянно, хоть и негромко:
— Если ты поможешь, то смогу! Но без тебя никак, Лютишна!
Велемира облизнула пересохшие губы — она весь день не пила, не ела. Даже в бане, куда сходила, придя в себя, глотка не сделала.
— Я поначалу думала… — прошептала Велемира.
Но голос прервался, и она глубоко вздохнула.
— Думала — вот отсижу позорище, которое отец замыслил, а потом подстерегу этих двоих. За городом, где-нибудь. Ведь пойдут на охоту или ещё куда? Найду, отплачу… но если меня не признают, то можно отплатить ещё больней. Куда страшней. Смерть от сулицы — это больно уж быстро!
Даже в плаче не бьется, безрадостно подумала Березеня.
А следом подошла поближе. Смутные отсветы от факелов, что горели перед воротами, мерцали в слюдяных окошках. Едва заметно вычерчивали силуэт Велемиры, сидевшей на кровати.
— Если замыслила что, я тебе помогу, — проговорила Березеня, ощутив, как щемит в груди от жалости. — Словом и делом, Лютишна.
— Твари Маровы… — вдруг скрипуче сказала Велемира. — Чтоб огневица их колья гноем выжгла, напополам заживо разорвала… нет, лучше я сама. Ты, что ли, сваха, которую мой отец заслал к этим червям помойным?
— Я, — пробормотала Березеня.
— Хорошо… — Велемира с присвистом вздохнула. Бросила: — Скажи девкам за дверью — пусть принесут мне еды. Сластей не хочу. Мясное что-нибудь, да квасу.
Голодная сидела, пока горевала, мелькнуло у Березени. И она метнулась к двери, живо пообещав:
— Я быстро! Я сейчас!
Поутру траву опять обметало инеем.
Хельги с Хрёриком вышли за ворота, как только хмурое небо посветлело по-дневному. Так, что каждая вмятина, каждый потек на тучах виднелись ясно, на особицу.
Странная девка, обещавшая быть у ворот на рассвете, только начала вылезать из возка, подъехавшего к ручью.
— Будь осторожен, — коротко велел Хрёрик.
И ушел за ворота. А Хельги, не дожидаясь девки с землистым лицом, зашагал к мостику. Двое воинов из его хирда топали сзади.
Девка, поздоровавшись с ними через толмача, опять залезла в повозку. Ехать с ней в возке Хельги не захотел. Махнул рукой вознице, приказывая править вперед — и зашагал рядом с парой коней, тащивших возок.
Стражники у городских ворот сегодня посмотрели на Хельги с ненавистью. Неприкрытой, чистой. Но девка из возка что-то сказала, и взгляды воинов из ненавидящих стали недоверчиво-отчужденными.
Хельги, шагая мимо них, подумал уверенно — у словен что-то случилось. Вчера стражники смотрели не так.
… — Уж не этот ли кочет дочку Сбыныча снасильничал? — грубо спросил старший из дружинников, стоявших у ворот.
Голос его поскрипывал льдиной о сваю.
И Березеня с горечью подумала — до чего ж быстро слухи по городу расходятся! Вот исколют сейчас чужака злыми взглядами, а Хрёрик, узнав о том, испугается. Хоть оно и заслужено, но делу помешает.
— Сплетни все! — не найдя, что сказать, загнанно объявила Березеня. — Не было ничего с дочкой Сбыныча! И мужики эти — просто гости. К Сбынычу идут, чтобы поговорить с ним о делах торговых!
Стражники в ответ глянули недоверчиво, но промолчали. А Березеня с Хрёревым подручным, миновав ворота, направились в Зарядный конец.
Как и было условлено с утра, Лют Сбыныч опять собрал во дворе оружных мужиков. Пришло даже больше народу, чем вчера. При появлении чужаков люди раздались в стороны, негромко перешептываясь.
…Хельги, шагая к лестнице меж воинов, подумал — надо все-таки узнать, что у словен стряслось. Вон и здешний хозяин полный двор ратников нагнал!
Потом Хельги поднялся по лестнице. Вслед за девкой с землисто-серым лицом ступил в огромную горницу — где сидел лишь один мужик, осанкой и одеждой похожий на хозяина. Рубаха драгоценного темно-фиолетового шелка горела на нем багровыми переливами, а одно плечо укрывал плащ, подбитый горностаем.
При виде гостя хозяин встал, небрежно стряхнув плащ на лавку. Угрюмо глянул из-под полуседых бровей — но тут же растянул губы в радушной улыбке. Что-то произнес без суеты.
— Лют сын Сбына приветствует тебя, — сообщил толмач. — Это ты пособник ярла Хрёрика во всех делах?
— Я, — согласился Хельги.
И обвел горницу взглядом. Подумал — хозяин действительно богат. Ему служит немало воинов. Неужто среди них не нашлось жениха посмелей? Или хозяин не желает брать в зятья человека незнатного, пусть и своего? А может, тут что-то другое?
В следующий миг, не слушая бормотания толмача, Хельги бросил:
— Что случилось в вашем городе? Я могу это узнать и на торжище, но хочу услышать от тебя, Льёт сын Сибьёна. И где невеста? Ты сам послал весть о ней ярлу Хрёрику. А раз так, то не худо бы невесте подать гостю чашу. Меня почтить, и себя показать!
Он говорил без особого уважения, желая послушать, что ему ответят. Но хозяин, осанистый мужик по имени Льёт, промолчал. Лишь глянул зверем, и зубы под полуседыми усами стиснул так, что Хельги решил — сейчас оскалится.
Однако Льёт удержался. Только улыбка его перекосилась.
— Так что случилось в городе? — уже погромче спросил Хельги. — Или мне уйти, сказав ярлу, что тут дело нечисто?
И как-то быстро, угрюмо — хозяин глянул на девку, стоявшую в стороне. Та вскинула голову, тревожно свела брови. Окна были прямо напротив, и Хельги вдруг разглядел на лице девки серые чешуйки. Облепившие ей кожу так, что она превратилась в подобие лягушачьей шкурки.
Но розовые губы, несмотря на это, изгибались упруго. В глазах, карих с рыжими прожилками, купались ясные блики. И Хельги вдруг подумал, что не отказался бы девку помять. Плюнув на болезнь, испортившую ей кожу.
Пока Хельги пялился на девку, та быстро, сбивчиво что-то проговорила. Толмач перевел:
— В городе у нас неспокойно. Ходят недобрые слухи. Людям мерещатся огни на реке и разные ужасы. Про одного говорят, что его придушили, хотя он живехонек, про другого — что его до смерти забили, хотя он целехонек. Наверно, после вашего сватовства ещё страшней слухи пойдут. А невеста сейчас придет.
Следом девка склонила голову — то ли кивнула, то ли обозначила поклон. И вышла.
Хельги помедлил, глядя ей вслед. Потом перевел взгляд на Льёта. Предложил:
— Поговорим? У нас на Севере дела, касающиеся дочерей, обсуждают мужчины.
Впрочем, этот разрешает отвечать вместо себя девке, раздраженно мелькнуло у Хельги. Но завершил он спокойно:
— Ярл Хрёрик, прежде чем думать о свадьбе, хочет узнать ей цену.
Как только толмач перевел сказанное, улыбка Льёта перекосилась ещё сильней. Он что-то буркнул, толмач возвестил:
— Приданое Лют отдаст только после свадьбы!
— Половики подождут, — согласился Хельги. — А какой выкуп ты назначишь за свою дочь, Сибьёнсон?
Льёт почему-то побагровел. Но тут за дверью прозвучали быстрые шаги — и створка распахнулась. В горницу вошла девка с подносом, на котором стояли чаши. Следом заскочила вторая девка, держа в руках кувшин. Та самая, с лягушачьей шкуркой на лице…
Вот и невеста, подумал Хельги, глядя на девицу с подносом.
Она была высока — как знатная девка из его краев. И в кости крепка по-северному. Нити мелкого жемчуга укрывали ей лоб густой бахромой, дотягиваясь до ресниц. Скулы занавешивали низки из узорчатых серебряных бусин.
Пятна ярко очерченного румянца выступали из-под этих низок лишь краешком. Припухлая горбинка на носу оказалась свернута на бок, но кончик носа все-таки очерчен аккуратно. Крупными ягодами багровели губы — вспухшие, точно натертые свеклой. А черные ресницы на белой коже казались мохнатыми, как лапки шмеля.
Девка бросалась в глаза, хоть красавицей и не была. Сверкал на голове золотой венец, придавливая сверху жемчужные нити и серебряные бусы. Молочно-желтоватое платье топорщилось от золотого шитья, горевшего искрами.
Она и впрямь богата, решил Хельги. Значит, если здешняя дротнинг откажет Хрёрику, он сможет заменить одну словенскую девку на другую. Конечно, Редмейла по сравнению с этой — дивная красавица…
Но отдадут ли ярлу Редмейлу?
Девка с лягушачьей кожей, пока Хельги разглядывал невесту, наполнила чаши. Потом невеста подступила поближе, упрямо разглядывая поднос в своих руках — и Хельги молча подхватил одну из чаш. Опустошил её, облизнул губу, подбирая ускользнувшую хмельную каплю.
Сладок был здешний эль. Крепок. Голову кружил с одного глотка.
Он кивнул своим людям — чтобы те тоже взяли по чаше. Снова посмотрел на Льёта, уронил:
— Так какой выкуп ты назначил за свою дочь?
Толмач забормотал. Невеста вдруг метнула на Хельги яростный взгляд, поднос в её руках дрогнул. А хозяин внушительно и строго произнес несколько фраз.
— Для Люта, сына Сбына, его дочь дороже злата, — перевел толмач. — А потому Лют хочет, чтобы ярл Хрёрик сам назначил выкуп. Но такой, чтобы люди новеградские не назвали потом ярла нищим. Для зятя Люта такое будет позорно!
Неплохо, решил Хельги. Чтобы не казаться нищим, и тридцати марок хватит за глаза. А насчет утреннего дара Хрёрик договорится сам — если дело все-таки дойдет до свадьбы. Это и на свадебном пиру не поздно сделать.
Главное, женить его побыстрей, пролетело в уме у Хельги. Женить до йоля, чтобы у Хрёрика появилась родня среди местных, и он тут обосновался крепко. А потом можно и йоль встречать.
— Я выслушал тебя, Льёт сын Сибьёна, — объявил Хельги. — И все передам Хрёрику.
Толмач тут же начал переводить. Хельги продолжил, словно не слыша его бормотанья:
— Через два дня мы пришлем тебе ответ. Тогда и узнаешь, надо ли тебе с дочерью готовиться к пиру!
Но Льёт сын Сибьёна вдруг резко что-то сказал.
— Все меды хмельные и вина для свадьбы у Люта уже заготовлены, — перевел толмач. — Он хочет предупредить — вы пришли к нему со сватовством, и об этом скоро узнает весь город. После такого никто в Новеграде не отдаст свою дочь за вашего ярла. Имя Люта тут кое-что значит!
— Вернулись?
— Уж не чаяли, — проворчал Щукарь. — Ну и сваху ты нашел, Сбыныч. Как слово молвит, так не знаешь, то ли толмачить, то ли бежать!
Березеня виновато сжалась. И чуть не споткнулась о следующую ступеньку.
— Я её не находил, — хмуро ответил Лют Сбыныч. — Сама явилась. Что, не сговорились?
— Завтра смотрины будут! — торопливо объявила Березеня. — А на рассвете мне нужно быть возле их крепости. Я приведу сюда подручного Хрёрика, которому он велел посмотреть на неве…
— Молчи, — оборвал её Сбыныч. — В горнице доскажешь.
Он тут же нырнул обратно в дверь. Зашагал по черной горнице, и половицы под его ногами тяжко заскрипели.
Березеня с гулко бьющимся сердцем прошла мимо гридней на крыльце. Подумала — а теперь Щукарь расскажет хозяину все. То, как она княгиней Усладой прикрывалась, и невесту выставляла княжьей дочкой. Про вече болтала, про гридней Лютовых.
Как бы её не выгнали, заявив, что найдут сваху получше. Чтобы та сладила дело без вранья, да половчей…
Её не выгнали.
Выслушав рассказ Щукаря, Лют Сбыныч свел на переносице кустистые брови. Бросил безрадостно:
— Не та сваха хороша, что честна — а та, что невесту замуж отдала. И что, этот Хрёриков подручный повсюду с ним ходит?
— Когда мы пришли, он за столом возле ярла сидел, — быстро вставил Щукарь. — Как равный. И для разговора с нами Хрёрик его позвал!
— Похоже, тот самый, — осипшим голосом сказал Лют Сбыныч. — Второй. Который с Хрёриком в город приходил. Он сюда явится, а я ему меду поднесу?!
Щукарь молчал. Березеня, решившись, заикнулась:
— Я могу…
— Заткнись! — вдруг рявкнул Лют Сбыныч.
И накрыл лицо растопыренной пятерней. Щеки придавил так, что кожа вокруг пальцев побелела. Потом резко убрал руку. Проговорил уже ровно:
— Смотрины так смотрины. Ну, сваха, гляди! Мокошь тебе благоволит, а посему спрошу лишь одно. Как ты собираешься показывать Велемиру этому подручному? Он же её сразу узнает. А Хрёрик после такого на свадьбу не согласится. Не один ведь изгалялся!
И то верно, горестно подумала Березеня. Бедная Лютишна…
— Если позволишь, — торопливо пробормотала она, — я завтра сначала в твой дом приду. Ещё до рассвета явлюсь. Приукрашу Велемиру, как смогу!
Щукарь странно хрюкнул, но Лют тяжело глянул в его сторону — и дядька притих.
Они оба разгадали мой обман, мелькнуло у Березени. Только Лют молчит. Наверно, понял, что пошла на это не от хорошей жизни.
— Это бабье дело, — пролепетала Березеня, не зная, куда деть глаза. — Свахе положено девку для смотрин обряжать… и я все сделаю, чтобы Велемиру Лютишну не узнали! Приду сюда затемно, потом к чужакам побегу!
— У тебя что, семеро по лавкам? — резко спросил Лют Сбыныч.
И Березеня, онемев от неожиданности, мотнула головой.
— Тогда переночуешь здесь, — велел хозяин. — Можешь лечь в этой горнице, тут лавки широкие… или у Велемиры, если она того пожелает. Пора тебе с ней повидаться. Щукарь, отведи сваху к моей дочери. Завтра увидимся, Возгаришна. Ступай.
Березеня с дрожью кивнула. Хотела пожелать хозяину доброй ночи, но прикусила язык. Какая уж тут добрая ночь?
Щукарь молча шагнул к выходу.
***
Запалить лучину в своей горнице Велемира не позволила. Рявкнула на очередную девку, что сунулась в дверь…
Так и сидела, глядя в сгущающуюся тьму сухими глазами.
Сама виновата, в тысячный раз металось у неё в уме. Силушкой не девичьей похвалялась, сноровкой гордилась, что не у всякого ратника есть!
Только оборонить себя не сумела.
Сама виновата.
Снова и снова Велемира перебирала в уме то, что могла сделать. Надо было не в бок пинать, а изобразить, будто сомлела. Дождаться, пока куль стащат…
Но куль могли и не стащить. Лишь задрать, спутав ей руки. Как ни крути, а умней всего было нацепить пояс узорчатый, уходя из дома. И нож на него навесить. Привыкла, что в родном городе бояться нечего, вот и опростоволосилась. Сама виновата!
А ночью в дверь вдруг стукнули. Велемира глухо крикнула:
— Прочь!
Но дверь отворилась. Снаружи, из малой горенки перед лестницей, пролился тусклый свет — и вошла незнакомая баба.
— Я что сказала? — проскрежетала Велемира.
Однако с кровати не встала. Сил не было — стыд и горе выели их напрочь.
Баба, вместо того, чтобы выйти, прикрыла дверь. Однако к Велемире не кинулась. Стояла у порога молча, не лезла с глупыми утешениями. Где-то за стенкой сонно скрипел сверчок…
— Ты кто? — зло бросила Велемира наконец.
Присутствие чужой бабы мешало горевать. Саднило занозой в уме.
— Возгаришна, — тихо ответила баба. — Можно я тут переночую? А то идти некуда. И на дворе нынче холодно. К утру лужи опять льдом покроются…
— Ступай в одну из нижних горниц, там спи, — буркнула Велемира. И уже погромче велела: — Вон пошла!
— Там я проспать могу, — пробормотала баба. — А тут ты не спишь. Как светлеть в окошке начнет, разбудишь?
— Да ты наглая… — севшим голосом сказала Велемира. — Ты чьих будешь? Кто тебя сюда пустил?
Баба, прежде чем ответить, помолчала. Потом отозвалась:
— Нездешняя я. Чтобы по улице не скитаться, в свахи подалась. Мне с утра тебя обрядить нужно, Лютишна. Да так, чтобы не признали.
— Пошла вон, я сказала, — сквозь зубы выплюнула Велемира.
А потом вдруг подумала — не признали? Стало быть, эти нелюди не разглядят в ней ту, кого снасильничали? Про себя потешаться не станут, вспоминая…
Велемира коротко, свистяще выдохнула. Подалась вперед, глядя уже в ту сторону, где стояла укрытая мраком баба. Спросила, как отрубила:
— А сможешь?
Баба опять помолчала. Следом заявила как-то отчаянно, хоть и негромко:
— Если ты поможешь, то смогу! Но без тебя никак, Лютишна!
Велемира облизнула пересохшие губы — она весь день не пила, не ела. Даже в бане, куда сходила, придя в себя, глотка не сделала.
— Я поначалу думала… — прошептала Велемира.
Но голос прервался, и она глубоко вздохнула.
— Думала — вот отсижу позорище, которое отец замыслил, а потом подстерегу этих двоих. За городом, где-нибудь. Ведь пойдут на охоту или ещё куда? Найду, отплачу… но если меня не признают, то можно отплатить ещё больней. Куда страшней. Смерть от сулицы — это больно уж быстро!
Даже в плаче не бьется, безрадостно подумала Березеня.
А следом подошла поближе. Смутные отсветы от факелов, что горели перед воротами, мерцали в слюдяных окошках. Едва заметно вычерчивали силуэт Велемиры, сидевшей на кровати.
— Если замыслила что, я тебе помогу, — проговорила Березеня, ощутив, как щемит в груди от жалости. — Словом и делом, Лютишна.
— Твари Маровы… — вдруг скрипуче сказала Велемира. — Чтоб огневица их колья гноем выжгла, напополам заживо разорвала… нет, лучше я сама. Ты, что ли, сваха, которую мой отец заслал к этим червям помойным?
— Я, — пробормотала Березеня.
— Хорошо… — Велемира с присвистом вздохнула. Бросила: — Скажи девкам за дверью — пусть принесут мне еды. Сластей не хочу. Мясное что-нибудь, да квасу.
Голодная сидела, пока горевала, мелькнуло у Березени. И она метнулась к двери, живо пообещав:
— Я быстро! Я сейчас!
***
Поутру траву опять обметало инеем.
Хельги с Хрёриком вышли за ворота, как только хмурое небо посветлело по-дневному. Так, что каждая вмятина, каждый потек на тучах виднелись ясно, на особицу.
Странная девка, обещавшая быть у ворот на рассвете, только начала вылезать из возка, подъехавшего к ручью.
— Будь осторожен, — коротко велел Хрёрик.
И ушел за ворота. А Хельги, не дожидаясь девки с землистым лицом, зашагал к мостику. Двое воинов из его хирда топали сзади.
Девка, поздоровавшись с ними через толмача, опять залезла в повозку. Ехать с ней в возке Хельги не захотел. Махнул рукой вознице, приказывая править вперед — и зашагал рядом с парой коней, тащивших возок.
Стражники у городских ворот сегодня посмотрели на Хельги с ненавистью. Неприкрытой, чистой. Но девка из возка что-то сказала, и взгляды воинов из ненавидящих стали недоверчиво-отчужденными.
Хельги, шагая мимо них, подумал уверенно — у словен что-то случилось. Вчера стражники смотрели не так.
… — Уж не этот ли кочет дочку Сбыныча снасильничал? — грубо спросил старший из дружинников, стоявших у ворот.
Голос его поскрипывал льдиной о сваю.
И Березеня с горечью подумала — до чего ж быстро слухи по городу расходятся! Вот исколют сейчас чужака злыми взглядами, а Хрёрик, узнав о том, испугается. Хоть оно и заслужено, но делу помешает.
— Сплетни все! — не найдя, что сказать, загнанно объявила Березеня. — Не было ничего с дочкой Сбыныча! И мужики эти — просто гости. К Сбынычу идут, чтобы поговорить с ним о делах торговых!
Стражники в ответ глянули недоверчиво, но промолчали. А Березеня с Хрёревым подручным, миновав ворота, направились в Зарядный конец.
Как и было условлено с утра, Лют Сбыныч опять собрал во дворе оружных мужиков. Пришло даже больше народу, чем вчера. При появлении чужаков люди раздались в стороны, негромко перешептываясь.
…Хельги, шагая к лестнице меж воинов, подумал — надо все-таки узнать, что у словен стряслось. Вон и здешний хозяин полный двор ратников нагнал!
Потом Хельги поднялся по лестнице. Вслед за девкой с землисто-серым лицом ступил в огромную горницу — где сидел лишь один мужик, осанкой и одеждой похожий на хозяина. Рубаха драгоценного темно-фиолетового шелка горела на нем багровыми переливами, а одно плечо укрывал плащ, подбитый горностаем.
При виде гостя хозяин встал, небрежно стряхнув плащ на лавку. Угрюмо глянул из-под полуседых бровей — но тут же растянул губы в радушной улыбке. Что-то произнес без суеты.
— Лют сын Сбына приветствует тебя, — сообщил толмач. — Это ты пособник ярла Хрёрика во всех делах?
— Я, — согласился Хельги.
И обвел горницу взглядом. Подумал — хозяин действительно богат. Ему служит немало воинов. Неужто среди них не нашлось жениха посмелей? Или хозяин не желает брать в зятья человека незнатного, пусть и своего? А может, тут что-то другое?
В следующий миг, не слушая бормотания толмача, Хельги бросил:
— Что случилось в вашем городе? Я могу это узнать и на торжище, но хочу услышать от тебя, Льёт сын Сибьёна. И где невеста? Ты сам послал весть о ней ярлу Хрёрику. А раз так, то не худо бы невесте подать гостю чашу. Меня почтить, и себя показать!
Он говорил без особого уважения, желая послушать, что ему ответят. Но хозяин, осанистый мужик по имени Льёт, промолчал. Лишь глянул зверем, и зубы под полуседыми усами стиснул так, что Хельги решил — сейчас оскалится.
Однако Льёт удержался. Только улыбка его перекосилась.
— Так что случилось в городе? — уже погромче спросил Хельги. — Или мне уйти, сказав ярлу, что тут дело нечисто?
И как-то быстро, угрюмо — хозяин глянул на девку, стоявшую в стороне. Та вскинула голову, тревожно свела брови. Окна были прямо напротив, и Хельги вдруг разглядел на лице девки серые чешуйки. Облепившие ей кожу так, что она превратилась в подобие лягушачьей шкурки.
Но розовые губы, несмотря на это, изгибались упруго. В глазах, карих с рыжими прожилками, купались ясные блики. И Хельги вдруг подумал, что не отказался бы девку помять. Плюнув на болезнь, испортившую ей кожу.
Пока Хельги пялился на девку, та быстро, сбивчиво что-то проговорила. Толмач перевел:
— В городе у нас неспокойно. Ходят недобрые слухи. Людям мерещатся огни на реке и разные ужасы. Про одного говорят, что его придушили, хотя он живехонек, про другого — что его до смерти забили, хотя он целехонек. Наверно, после вашего сватовства ещё страшней слухи пойдут. А невеста сейчас придет.
Следом девка склонила голову — то ли кивнула, то ли обозначила поклон. И вышла.
Хельги помедлил, глядя ей вслед. Потом перевел взгляд на Льёта. Предложил:
— Поговорим? У нас на Севере дела, касающиеся дочерей, обсуждают мужчины.
Впрочем, этот разрешает отвечать вместо себя девке, раздраженно мелькнуло у Хельги. Но завершил он спокойно:
— Ярл Хрёрик, прежде чем думать о свадьбе, хочет узнать ей цену.
Как только толмач перевел сказанное, улыбка Льёта перекосилась ещё сильней. Он что-то буркнул, толмач возвестил:
— Приданое Лют отдаст только после свадьбы!
— Половики подождут, — согласился Хельги. — А какой выкуп ты назначишь за свою дочь, Сибьёнсон?
Льёт почему-то побагровел. Но тут за дверью прозвучали быстрые шаги — и створка распахнулась. В горницу вошла девка с подносом, на котором стояли чаши. Следом заскочила вторая девка, держа в руках кувшин. Та самая, с лягушачьей шкуркой на лице…
Вот и невеста, подумал Хельги, глядя на девицу с подносом.
Она была высока — как знатная девка из его краев. И в кости крепка по-северному. Нити мелкого жемчуга укрывали ей лоб густой бахромой, дотягиваясь до ресниц. Скулы занавешивали низки из узорчатых серебряных бусин.
Пятна ярко очерченного румянца выступали из-под этих низок лишь краешком. Припухлая горбинка на носу оказалась свернута на бок, но кончик носа все-таки очерчен аккуратно. Крупными ягодами багровели губы — вспухшие, точно натертые свеклой. А черные ресницы на белой коже казались мохнатыми, как лапки шмеля.
Девка бросалась в глаза, хоть красавицей и не была. Сверкал на голове золотой венец, придавливая сверху жемчужные нити и серебряные бусы. Молочно-желтоватое платье топорщилось от золотого шитья, горевшего искрами.
Она и впрямь богата, решил Хельги. Значит, если здешняя дротнинг откажет Хрёрику, он сможет заменить одну словенскую девку на другую. Конечно, Редмейла по сравнению с этой — дивная красавица…
Но отдадут ли ярлу Редмейлу?
Девка с лягушачьей кожей, пока Хельги разглядывал невесту, наполнила чаши. Потом невеста подступила поближе, упрямо разглядывая поднос в своих руках — и Хельги молча подхватил одну из чаш. Опустошил её, облизнул губу, подбирая ускользнувшую хмельную каплю.
Сладок был здешний эль. Крепок. Голову кружил с одного глотка.
Он кивнул своим людям — чтобы те тоже взяли по чаше. Снова посмотрел на Льёта, уронил:
— Так какой выкуп ты назначил за свою дочь?
Толмач забормотал. Невеста вдруг метнула на Хельги яростный взгляд, поднос в её руках дрогнул. А хозяин внушительно и строго произнес несколько фраз.
— Для Люта, сына Сбына, его дочь дороже злата, — перевел толмач. — А потому Лют хочет, чтобы ярл Хрёрик сам назначил выкуп. Но такой, чтобы люди новеградские не назвали потом ярла нищим. Для зятя Люта такое будет позорно!
Неплохо, решил Хельги. Чтобы не казаться нищим, и тридцати марок хватит за глаза. А насчет утреннего дара Хрёрик договорится сам — если дело все-таки дойдет до свадьбы. Это и на свадебном пиру не поздно сделать.
Главное, женить его побыстрей, пролетело в уме у Хельги. Женить до йоля, чтобы у Хрёрика появилась родня среди местных, и он тут обосновался крепко. А потом можно и йоль встречать.
— Я выслушал тебя, Льёт сын Сибьёна, — объявил Хельги. — И все передам Хрёрику.
Толмач тут же начал переводить. Хельги продолжил, словно не слыша его бормотанья:
— Через два дня мы пришлем тебе ответ. Тогда и узнаешь, надо ли тебе с дочерью готовиться к пиру!
Но Льёт сын Сибьёна вдруг резко что-то сказал.
— Все меды хмельные и вина для свадьбы у Люта уже заготовлены, — перевел толмач. — Он хочет предупредить — вы пришли к нему со сватовством, и об этом скоро узнает весь город. После такого никто в Новеграде не отдаст свою дочь за вашего ярла. Имя Люта тут кое-что значит!
