– Вы вообще осознаёте, что с этой минуты наши жизни перестали принадлежать нам? Что мы ввязались во что-то, из чего, возможно, нет обратного выхода?
– Осталось только заплакать, Крус, – Гвендолин позволила себе кривую, безрадостную улыбку. Горькое понимание накрывало её волной: всё, что было до этого – тренировки, размеренность, предсказуемые риски – осталось позади. Теперь начиналось то самое настоящее, о котором они столько теоретизировали у камина. Страшное и желанное одновременно. – Что вы там увидели? В этом лимбе?
– Наш сновидец – очень странный случай, – начал Крус, его взгляд был прикован к пространству перед собой, будто он снова видел те искажённые пейзажи. – Энергетические линии дырявые, как решето. Нити памяти рвуться одна за одной. Всё будто… бутафорское. Ненастоящее.
– Именно! – Гвендолин откинулась на спинку кресла, её голос прозвучал с неожиданной для неё самой горечью. – Всё фальшивое. Будто человек провёл всю жизнь, разыгрывая чужую пьесу на самодельной сцене.
– Вестники кружат над его немногочисленными светлыми оазисами, как стервятники. Удивительно, что там вообще ещё что-то светится, – Крус провёл рукой по лицу, смахивая не столько пыль, сколько навязчивое ощущение той пустоты.
– Зато там чисто, Крус. Тебе бы понравилось, – хохотнул Гидеон, но в его смехе не было веселья, лишь нервная отрыжка от пережитого шока. Он всё ещё чувствовал под пальцами холодную гладь виртуальных интерфейсов.
– Этот человек живёт не своей жизнью, – тихо произнесла Гвен, потирая подбородок, как делала это всегда, когда пыталась докопаться до сути. – Как убедить жить того, чья реальность – сплошной кошмар?
– Не хорони его заживо, Гвен, – Гидеон нахмурился, его аналитический ум уже искал лазейки, переменные, хоть какую-то точку опоры. – Ты даже не знаешь, кто это – мужчина или женщина. Каков его социальный статус, триггеры, история…
– Разве это сейчас имеет значение? – Гвендолин резко подняла бровь. В её глазах вспыхнул тот самый огонь, который заставлял других отступать. – Это – человек. И он тонет. Всё остальное – просто детали его тонущего корабля. А ещё… ему отчаянно не хватает красок в этом монохромном безумии. Я это чувствовала кожей.
– Гвен, я так и не понял, что там с этими лепестками? – Крус нервным жестом стряхнул с рукава несуществующие пылинки. Этот ритуал помогал ему собраться, вернуть ощущение контроля над хоть чем-то. – Ты говорила, видела их до погружения?
– Видела, – её голос стал тише, задумчивее. Она сама не могла до конца осмыслить это. – Не на улице, не здесь. В тренировочном сне, за неделю до этого. И… мне кажется, Учитель знал.
– И благополучно оставил нас в полнейшем неведении, – Гидеон с глухим стуком опустил голову на ладони. Усталость была не физической, а экзистенциальной. – Типично.
– Возможно, и нет, – Крус щёлкнул пальцами. С верхней полки стеллажа, прямо ему в руки плавно опустился массивный том в потрёпанном кожаном переплёте. Он открыл его, пробежал глазами по пожелтевшим страницам и с раздражением захлопнул. Книга была не тем, что он искал, или ответа в ней не оказалось? Нет, это был вопрос, всплывший в его голове, который стоило задать до... – Кстати, – его взгляд скользнул по Гвен, – ты не хочешь узнать, что стало с тем бедолагой, который спас тебе жизнь?
– Что? – Гвендолин уставилась на него, будто он внезапно заговорил на древнем наречии. Откуда этот вопрос сейчас? – Ты спятил? Считаешь, что сейчас самое время?
– Просто… вспомнилось. Неважно, – Крус отвёл взгляд, снова погрузившись в книгу.
Гвен не стала настаивать. Она положила ноги на стол, заваленный картами и отчётами, и прикрыла глаза.
Какая самая навязчивая вещь на свете? Мысль. Стоит только сказать себе «не думай», и она въедается в сознание, как заноза.
За веками тут же всплыл образ: тот сумасшедший, что тогда, принял на себя удар, предназначенный ей. Высокий, с плечами, которые казались слишком широкими для узкой, очерченной мускулистой талии. Острые скулы, щетина, тёмная, будто тень. Губы… пухлые, с ярко очерченными анатомическими полоскам и. И глаза. Зелёные, с жёлто-ореховым ободком вокруг зрачка – глаза, в которых в тот миг не было ни капли страха, только какое-то нелепое узнавание. Он лежал у неё на коленях, весь в крови и грязи, беззащитный и тяжёлый. Но сквозь липкую ткань куртки она чувствовала, как яростно, на пределе, бьётся его сердце. Он пытался что-то сказать, шевелил губами… Будто знал её. Будто встречал раньше. Это было странно. Необъяснимо.
________________________________________
Данте стоял перед лифтом, и тишина давила на барабанные перепонки. Она была густой, физической, как вата. Он нахмурился, отвернулся от металлических дверей и медленно пошёл обратно по длинному, бесконечно знакомому коридору своего офиса. Стеклянные стены, логотип компании через каждые десять шагов, идеальная чистота, пахнущая антисептиком и тоской. Он узнавал каждую трещинку в пластике панелей, каждый поскрипывающий участок пола.
Дойдя до конца, он толкнул дверь в отдел дизайна. Пространство, обычно бурлящее скетчами, образцами и спорами, было пусто. Светились мониторы, на некоторых – незавершённые модели украшений, застывшие в цифровой пустоте. Ни голосов, ни смеха, ни даже звука клавиатуры. Данте обвёл взглядом комнату, сглотнул комок необъяснимой тревоги и двинулся дальше.
Конференц-зал. Огромный стол, двадцать четыре пустых кресла. Экран для презентаций – чёрный прямоугольник, поглощающий свет. Та же гнетущая, абсолютная тишина, в которой собственное дыхание казалось кощунственно громким.
Надо выйти на воздух. Сейчас же.
Он почти побежал обратно к лифтам, нажал кнопку вызова. Панель жёлто мигнула в ответ. И тогда он поймал своё отражение в полированной стали дверей. Оно было искажено, растянуто, будто его личность пропустили через кривое зеркало. С виду – дорогой костюм, идеально повязанный галстук, собранные волосы. Но в глазах, в напряжённом изгибе губ, в самой позе читалось что-то помятое, деформированное, потерянное. Вот он я. Красивая обёртка и кривая, бессмысленная начинка, – пронеслось в голове с пугающей ясностью.
Двери с тихим шипом разъехались. Данте шагнул внутрь. Панель управления заставила его замереть. Не было привычных цифр. Вместо них – старинные, округлые кнопки из потускневшей латуни, покрытые патиной и глубокими царапинами. На них проступали стёртые буквы, складывающиеся в непонятные слова. На автомате он нажал на самую верхнюю.
Лифт с болезненным металлическим скрипом рванулся вверх. Кабина дёрнулась, закачалась, и Данте, потеряв равновесие, шлёпнулся спиной о стену, растопырив руки по холодным стенкам. Наконец движение прекратилось. Двери открылись не на этаж, а на чёрную, кованую решётку, за которой была… кухня. Та самая, из его детства в старом доме на окраине.
Сердце упало куда-то в пятки. Он рванул решётку – та не поддалась, лишь звякнула массивным замком. За ней, в тёплом свете люстры, всё было до жуткой узнаваемости:белая занавеска на окне, трещинка на кафеле у раковины, знакомый запах яблочного пирога. И голоса. Сначала приглушённые, потом всё громче – родители. Они снова ссорились. Гулкий удар кулаком по столу, резкое слово, оборванное на полуслове, и знакомый, леденящий душу звук – звон разбивающейся тарелки. Потом шлепок, от которого сжимался желудок. Тишина на секунду. И снова – приглушённые, полные ненависти шипящие фразы.
Данте замёрз, прикованный к решётке. Всё тело охватила мелкая, предательская дрожь, та самая, что была у шестилетнего мальчика, забившегося в самый дальний угол этой самой кухни. Он хотел закричать: «Мама!» – но в горле стоял старый, знакомый ком, а губы онемели. Крики приближались – и вдруг стихли.
Из гостиной на кухню вышла мать. Сутулая, худая, но все такая же красивая. Она шла, не поднимая головы, к двери во двор. Её руки… её руки всегда были удивительно мягкими, когда гладили его по голове в редкие спокойные минуты. А голос, когда она пела колыбельные, был тихим, тёплым убежищем.
– Мама, – хрипло выдохнул Данте, и по его щеке, обжигая, скатилась предательски тёплая слеза. Она не обернулась. Не услышала. – МАМА! – Он крикнул изо всех сил, вцепившись в холодные прутья так, что побелели костяшки пальцев, и с силой дёрнул решётку. Бесполезно.
Пространство перед ним заколебалось, кухня поплыла, растворилась, как мираж. Данте смахнул слезу тыльной стороной ладони, резко повернулся к панели и нажал первую попавшуюся кнопку. Лифт с скрежетом тронулся вниз. В свете, просачивающемся сквозь щели, его лицо выглядело посеревшим, разбитым. Худший кошмар. Она же так давно не снилась. Почему сейчас?
Новая остановка. Двери открылись. Решётки не было. Перед ним снова был коридор его компании, но теперь он был полон. Сотрудники стояли у кулеров, сидели в открытых кабинетах. И все, как один, молча смотрели на него. Взгляды были пустыми, стеклянными, лишёнными всякого выражения. Ни слова приветствия, ни кивка.
Данте, стиснув зубы, прошёл сквозь этот молчаливый строй и зашёл в переговорную. И тут же отпрянул, наткнувшись на дверной косяк.
За столом напротив сидели двое. Один был похож на Алекса, руководителя отдела аналитики, но его тело состояло из глянцевого белого пластика и видимых сервоприводов. Второй – Итан, финансовый директор, – представлял собой лишь парящую в воздухе механическую голову с камерой вместо глаз. На огромной плазме во всю стену плясали цифры квартального отчёта, графики прибылей и убытков горели кроваво-красным.
– А я тебе говорю, точка безубыточности в этом сценарии будет ниже прогнозируемой, – заговорила голова Итана. В её глазницах-линзах тут же зажглись две трёхмерные диаграммы, вращающиеся в пустоте. – Видишь разрыв?
– Следовательно, необходимо оптимизировать штатное расписание и сократить бюджет на нематериальные активы, включая корпоративный этикет, – ответил робот с лицом Алекса. Его голос был идеально смодулированным, лишённым даже намёка на интонацию.
Данте застыл в дверях, чувствуя, как знакомый холод офисного кондиционера проникает ему под кожу, прямиком в кости. Это был не сон. Это был его мир, доведённый до абсурдной, ужасающей логической полноты.
– Ты оперируешь неверными данными. Перезагрузись. Персонал и так в дефиците, а это наша основная прибыль, – Данте выдавил из себя, закрывая глаза. Он тряхнул головой, пытаясь стряхнуть наваждение. Это галлюцинация. Сейчас открою – и всё будет на своих местах. Он медленно разомкнул веки. Ничего не изменилось. Пластиковый Алекс и парящая голова Итана по-прежнему безмятежно обсуждали цифры. Беспросветный, идеально логичный кошмар.
– Нет, ты просчитай точки безубыточности заново, – продолжили «спорить» существа, если их можно было так назвать. Данте почувствовал, как внутри него что-то накаляется: тупая, знакомая ярость от беспомощности, смешанная с леденящим страхом.
– Эй! – его крик, резкий и неконтролируемый, разрезал мерный гул их диалога.
Оба механизма синхронно повернулись к нему. Шестерёнки в шее Алекса тихо щёлкнули.
– Привет, – произнесла голова Итана. Её стеклянные глаза-объективы были пусты. – Отчёт в процессе разработки. Желаешь ознакомиться? – Хоть узнали. В этом был жалкий проблеск надежды.
– Что с вами? – его собственный голос прозвучал хрипло. Вопрос был единственным якорем в этой абсурдной реальности.
– Работаем. Анализируем данные, – ответил робот с чертами Алекса, и его голосовая модуляция не дрогнула ни на полтона. – Пришли к промежуточному заключению: текущих человеческих ресурсов недостаточно. Требуется рассчитать оптимальное количество единиц для повышения эффективности на 18,7%.
– Какого отчёта? Чёрт, Алекс, о чём ты?! – Данте провёл ладонью по лицу, чувствуя, как под пальцами влажная от пота кожа. Логика рассыпалась.
– Просчитываем уровень точек безубыточности для следующего квартала, – повторил робот, уставившись на него неподвижным взглядом камеры. На лице из полированного пластика невозможно было прочесть ничего — ни понимания, ни раздражения, даже простого любопытства. Только холодную нейтральность машины.
– Вы вообще слышите, что я спрашиваю? Что с вами случилось? Где мои друзья? Где настоящие Алекс и Итан? – он сделал шаг вперёд, его кулаки сжались.
– Мы здесь. Вероятно, тебе следует обратиться в медицинский отдел для проверки зрительного восприятия, – голова Итана издала короткий, смоделированный звук, напоминающий смешок. Уголки её металлического рта дрогнули в подобии улыбки. Это было ужаснее любого крика.
Данте стал отступать назад, пятясь к выходу. Потом резко развернулся и почти выбежал в коридор, не произнеся больше ни слова. Он прошёл быстрым, сбивающимся шагом мимо офисов, не глядя по сторонам, и ввалился в лифт. Не чтобы куда-то ехать. Чтобы спрятаться. Зажать себя в этом металлическом ящике.
Дверь закрылась, отсекая внешний мир. Тишина, нарушаемая лишь лёгким гудением механизмов, навалилась на него. Жизнь превратилась в фальшивый интерфейс, набор функций без смысла. И он, Данте, был здесь один. Чужой. Лишняя переменная в чужом уравнении. Алекс и Итан… Они были компьютерами. Без души, без памяти о полуночных разговорах за пивом, без тёплого хлопка по плечу. Они существовали, но их не было. И он, запертый в этом безликом, выхолощенном пространстве, чувствовал жуткую пустоту: у него не только ничего не было — в этом мире не было и его самого. Никакого настоящего «него». Горькое, тошнотворное послевкусие встречи с «друзьями» стояло в горле. Одиночество, острое и физическое, обхватило его холодными, костлявыми пальцами за глотку, мешая дышать.
Данте нервно сглотнул, чувствуя, как дрожь поднимается от кончиков пальцев. Его рука, почти сама собой, потянулась к панели с таинственными буквами. Какое ещё пустое, фальшивое место я должен увидеть? Какая часть моей жизни сейчас предстанет передо мной в виде этого жалкого спектакля?
Лифт с глухим стоном тронулся, медленно погружаясь вниз. Секунды растягивались в липкую, мучительную вечность. Когда двери разъехались, на него обрушилась стена звука — громкая, навязчивая электронная музыка. Корпоратив. Алекс всегда умел их организовывать: дорогие напитки, изысканные закуски, сложный свет, безупречные официанты. Всё сияло, сверкало и лоснилось искусственным блеском. И женщины. Их было много.
Данте вышел из лифта и замер. Мимо него проплывали, смеясь, женщины в ярких, откровенных платьях. Они улыбались ему одинаковыми, выверенными улыбками, касались его плеча, проводили прохладными пальцами по щеке, одна, потом другая, наклонялась, чтобы оставить на его губах быстрый, лишённый тепла поцелуй. Блондинки, брюнетки, шатенки. Длинные волосы, короткие стрижки. Но когда он посмотрел, по-настоящему посмотрел, у него перехватило дыхание. У них всех было одно лицо. Идеальное, кукольное, с одинаково приподнятыми бровями и нарисованными ямочками на щеках. Как он раньше этого не замечал? Сколько их было, мимолётных романов, ночных приключений? Ни одна не оставила в памяти ничего, кроме смутного впечатления аромата и цвета платья. Он никогда не спрашивал, кто они. Что они любят, чего боятся, о чём мечтают. Может, пустым был не этот мир. Может, пустым был он сам? Настолько замуровал себя в работе и в собственном одиночестве, что разучился видеть живых людей, превратив их для себя в удобные, однотипные функции.
– Осталось только заплакать, Крус, – Гвендолин позволила себе кривую, безрадостную улыбку. Горькое понимание накрывало её волной: всё, что было до этого – тренировки, размеренность, предсказуемые риски – осталось позади. Теперь начиналось то самое настоящее, о котором они столько теоретизировали у камина. Страшное и желанное одновременно. – Что вы там увидели? В этом лимбе?
– Наш сновидец – очень странный случай, – начал Крус, его взгляд был прикован к пространству перед собой, будто он снова видел те искажённые пейзажи. – Энергетические линии дырявые, как решето. Нити памяти рвуться одна за одной. Всё будто… бутафорское. Ненастоящее.
– Именно! – Гвендолин откинулась на спинку кресла, её голос прозвучал с неожиданной для неё самой горечью. – Всё фальшивое. Будто человек провёл всю жизнь, разыгрывая чужую пьесу на самодельной сцене.
– Вестники кружат над его немногочисленными светлыми оазисами, как стервятники. Удивительно, что там вообще ещё что-то светится, – Крус провёл рукой по лицу, смахивая не столько пыль, сколько навязчивое ощущение той пустоты.
– Зато там чисто, Крус. Тебе бы понравилось, – хохотнул Гидеон, но в его смехе не было веселья, лишь нервная отрыжка от пережитого шока. Он всё ещё чувствовал под пальцами холодную гладь виртуальных интерфейсов.
– Этот человек живёт не своей жизнью, – тихо произнесла Гвен, потирая подбородок, как делала это всегда, когда пыталась докопаться до сути. – Как убедить жить того, чья реальность – сплошной кошмар?
– Не хорони его заживо, Гвен, – Гидеон нахмурился, его аналитический ум уже искал лазейки, переменные, хоть какую-то точку опоры. – Ты даже не знаешь, кто это – мужчина или женщина. Каков его социальный статус, триггеры, история…
– Разве это сейчас имеет значение? – Гвендолин резко подняла бровь. В её глазах вспыхнул тот самый огонь, который заставлял других отступать. – Это – человек. И он тонет. Всё остальное – просто детали его тонущего корабля. А ещё… ему отчаянно не хватает красок в этом монохромном безумии. Я это чувствовала кожей.
– Гвен, я так и не понял, что там с этими лепестками? – Крус нервным жестом стряхнул с рукава несуществующие пылинки. Этот ритуал помогал ему собраться, вернуть ощущение контроля над хоть чем-то. – Ты говорила, видела их до погружения?
– Видела, – её голос стал тише, задумчивее. Она сама не могла до конца осмыслить это. – Не на улице, не здесь. В тренировочном сне, за неделю до этого. И… мне кажется, Учитель знал.
– И благополучно оставил нас в полнейшем неведении, – Гидеон с глухим стуком опустил голову на ладони. Усталость была не физической, а экзистенциальной. – Типично.
– Возможно, и нет, – Крус щёлкнул пальцами. С верхней полки стеллажа, прямо ему в руки плавно опустился массивный том в потрёпанном кожаном переплёте. Он открыл его, пробежал глазами по пожелтевшим страницам и с раздражением захлопнул. Книга была не тем, что он искал, или ответа в ней не оказалось? Нет, это был вопрос, всплывший в его голове, который стоило задать до... – Кстати, – его взгляд скользнул по Гвен, – ты не хочешь узнать, что стало с тем бедолагой, который спас тебе жизнь?
– Что? – Гвендолин уставилась на него, будто он внезапно заговорил на древнем наречии. Откуда этот вопрос сейчас? – Ты спятил? Считаешь, что сейчас самое время?
– Просто… вспомнилось. Неважно, – Крус отвёл взгляд, снова погрузившись в книгу.
Гвен не стала настаивать. Она положила ноги на стол, заваленный картами и отчётами, и прикрыла глаза.
Какая самая навязчивая вещь на свете? Мысль. Стоит только сказать себе «не думай», и она въедается в сознание, как заноза.
За веками тут же всплыл образ: тот сумасшедший, что тогда, принял на себя удар, предназначенный ей. Высокий, с плечами, которые казались слишком широкими для узкой, очерченной мускулистой талии. Острые скулы, щетина, тёмная, будто тень. Губы… пухлые, с ярко очерченными анатомическими полоскам и. И глаза. Зелёные, с жёлто-ореховым ободком вокруг зрачка – глаза, в которых в тот миг не было ни капли страха, только какое-то нелепое узнавание. Он лежал у неё на коленях, весь в крови и грязи, беззащитный и тяжёлый. Но сквозь липкую ткань куртки она чувствовала, как яростно, на пределе, бьётся его сердце. Он пытался что-то сказать, шевелил губами… Будто знал её. Будто встречал раньше. Это было странно. Необъяснимо.
________________________________________
Данте стоял перед лифтом, и тишина давила на барабанные перепонки. Она была густой, физической, как вата. Он нахмурился, отвернулся от металлических дверей и медленно пошёл обратно по длинному, бесконечно знакомому коридору своего офиса. Стеклянные стены, логотип компании через каждые десять шагов, идеальная чистота, пахнущая антисептиком и тоской. Он узнавал каждую трещинку в пластике панелей, каждый поскрипывающий участок пола.
Дойдя до конца, он толкнул дверь в отдел дизайна. Пространство, обычно бурлящее скетчами, образцами и спорами, было пусто. Светились мониторы, на некоторых – незавершённые модели украшений, застывшие в цифровой пустоте. Ни голосов, ни смеха, ни даже звука клавиатуры. Данте обвёл взглядом комнату, сглотнул комок необъяснимой тревоги и двинулся дальше.
Конференц-зал. Огромный стол, двадцать четыре пустых кресла. Экран для презентаций – чёрный прямоугольник, поглощающий свет. Та же гнетущая, абсолютная тишина, в которой собственное дыхание казалось кощунственно громким.
Надо выйти на воздух. Сейчас же.
Он почти побежал обратно к лифтам, нажал кнопку вызова. Панель жёлто мигнула в ответ. И тогда он поймал своё отражение в полированной стали дверей. Оно было искажено, растянуто, будто его личность пропустили через кривое зеркало. С виду – дорогой костюм, идеально повязанный галстук, собранные волосы. Но в глазах, в напряжённом изгибе губ, в самой позе читалось что-то помятое, деформированное, потерянное. Вот он я. Красивая обёртка и кривая, бессмысленная начинка, – пронеслось в голове с пугающей ясностью.
Двери с тихим шипом разъехались. Данте шагнул внутрь. Панель управления заставила его замереть. Не было привычных цифр. Вместо них – старинные, округлые кнопки из потускневшей латуни, покрытые патиной и глубокими царапинами. На них проступали стёртые буквы, складывающиеся в непонятные слова. На автомате он нажал на самую верхнюю.
Лифт с болезненным металлическим скрипом рванулся вверх. Кабина дёрнулась, закачалась, и Данте, потеряв равновесие, шлёпнулся спиной о стену, растопырив руки по холодным стенкам. Наконец движение прекратилось. Двери открылись не на этаж, а на чёрную, кованую решётку, за которой была… кухня. Та самая, из его детства в старом доме на окраине.
Сердце упало куда-то в пятки. Он рванул решётку – та не поддалась, лишь звякнула массивным замком. За ней, в тёплом свете люстры, всё было до жуткой узнаваемости:белая занавеска на окне, трещинка на кафеле у раковины, знакомый запах яблочного пирога. И голоса. Сначала приглушённые, потом всё громче – родители. Они снова ссорились. Гулкий удар кулаком по столу, резкое слово, оборванное на полуслове, и знакомый, леденящий душу звук – звон разбивающейся тарелки. Потом шлепок, от которого сжимался желудок. Тишина на секунду. И снова – приглушённые, полные ненависти шипящие фразы.
Данте замёрз, прикованный к решётке. Всё тело охватила мелкая, предательская дрожь, та самая, что была у шестилетнего мальчика, забившегося в самый дальний угол этой самой кухни. Он хотел закричать: «Мама!» – но в горле стоял старый, знакомый ком, а губы онемели. Крики приближались – и вдруг стихли.
Из гостиной на кухню вышла мать. Сутулая, худая, но все такая же красивая. Она шла, не поднимая головы, к двери во двор. Её руки… её руки всегда были удивительно мягкими, когда гладили его по голове в редкие спокойные минуты. А голос, когда она пела колыбельные, был тихим, тёплым убежищем.
– Мама, – хрипло выдохнул Данте, и по его щеке, обжигая, скатилась предательски тёплая слеза. Она не обернулась. Не услышала. – МАМА! – Он крикнул изо всех сил, вцепившись в холодные прутья так, что побелели костяшки пальцев, и с силой дёрнул решётку. Бесполезно.
Пространство перед ним заколебалось, кухня поплыла, растворилась, как мираж. Данте смахнул слезу тыльной стороной ладони, резко повернулся к панели и нажал первую попавшуюся кнопку. Лифт с скрежетом тронулся вниз. В свете, просачивающемся сквозь щели, его лицо выглядело посеревшим, разбитым. Худший кошмар. Она же так давно не снилась. Почему сейчас?
Новая остановка. Двери открылись. Решётки не было. Перед ним снова был коридор его компании, но теперь он был полон. Сотрудники стояли у кулеров, сидели в открытых кабинетах. И все, как один, молча смотрели на него. Взгляды были пустыми, стеклянными, лишёнными всякого выражения. Ни слова приветствия, ни кивка.
Данте, стиснув зубы, прошёл сквозь этот молчаливый строй и зашёл в переговорную. И тут же отпрянул, наткнувшись на дверной косяк.
За столом напротив сидели двое. Один был похож на Алекса, руководителя отдела аналитики, но его тело состояло из глянцевого белого пластика и видимых сервоприводов. Второй – Итан, финансовый директор, – представлял собой лишь парящую в воздухе механическую голову с камерой вместо глаз. На огромной плазме во всю стену плясали цифры квартального отчёта, графики прибылей и убытков горели кроваво-красным.
– А я тебе говорю, точка безубыточности в этом сценарии будет ниже прогнозируемой, – заговорила голова Итана. В её глазницах-линзах тут же зажглись две трёхмерные диаграммы, вращающиеся в пустоте. – Видишь разрыв?
– Следовательно, необходимо оптимизировать штатное расписание и сократить бюджет на нематериальные активы, включая корпоративный этикет, – ответил робот с лицом Алекса. Его голос был идеально смодулированным, лишённым даже намёка на интонацию.
Данте застыл в дверях, чувствуя, как знакомый холод офисного кондиционера проникает ему под кожу, прямиком в кости. Это был не сон. Это был его мир, доведённый до абсурдной, ужасающей логической полноты.
– Ты оперируешь неверными данными. Перезагрузись. Персонал и так в дефиците, а это наша основная прибыль, – Данте выдавил из себя, закрывая глаза. Он тряхнул головой, пытаясь стряхнуть наваждение. Это галлюцинация. Сейчас открою – и всё будет на своих местах. Он медленно разомкнул веки. Ничего не изменилось. Пластиковый Алекс и парящая голова Итана по-прежнему безмятежно обсуждали цифры. Беспросветный, идеально логичный кошмар.
– Нет, ты просчитай точки безубыточности заново, – продолжили «спорить» существа, если их можно было так назвать. Данте почувствовал, как внутри него что-то накаляется: тупая, знакомая ярость от беспомощности, смешанная с леденящим страхом.
– Эй! – его крик, резкий и неконтролируемый, разрезал мерный гул их диалога.
Оба механизма синхронно повернулись к нему. Шестерёнки в шее Алекса тихо щёлкнули.
– Привет, – произнесла голова Итана. Её стеклянные глаза-объективы были пусты. – Отчёт в процессе разработки. Желаешь ознакомиться? – Хоть узнали. В этом был жалкий проблеск надежды.
– Что с вами? – его собственный голос прозвучал хрипло. Вопрос был единственным якорем в этой абсурдной реальности.
– Работаем. Анализируем данные, – ответил робот с чертами Алекса, и его голосовая модуляция не дрогнула ни на полтона. – Пришли к промежуточному заключению: текущих человеческих ресурсов недостаточно. Требуется рассчитать оптимальное количество единиц для повышения эффективности на 18,7%.
– Какого отчёта? Чёрт, Алекс, о чём ты?! – Данте провёл ладонью по лицу, чувствуя, как под пальцами влажная от пота кожа. Логика рассыпалась.
– Просчитываем уровень точек безубыточности для следующего квартала, – повторил робот, уставившись на него неподвижным взглядом камеры. На лице из полированного пластика невозможно было прочесть ничего — ни понимания, ни раздражения, даже простого любопытства. Только холодную нейтральность машины.
– Вы вообще слышите, что я спрашиваю? Что с вами случилось? Где мои друзья? Где настоящие Алекс и Итан? – он сделал шаг вперёд, его кулаки сжались.
– Мы здесь. Вероятно, тебе следует обратиться в медицинский отдел для проверки зрительного восприятия, – голова Итана издала короткий, смоделированный звук, напоминающий смешок. Уголки её металлического рта дрогнули в подобии улыбки. Это было ужаснее любого крика.
Данте стал отступать назад, пятясь к выходу. Потом резко развернулся и почти выбежал в коридор, не произнеся больше ни слова. Он прошёл быстрым, сбивающимся шагом мимо офисов, не глядя по сторонам, и ввалился в лифт. Не чтобы куда-то ехать. Чтобы спрятаться. Зажать себя в этом металлическом ящике.
Дверь закрылась, отсекая внешний мир. Тишина, нарушаемая лишь лёгким гудением механизмов, навалилась на него. Жизнь превратилась в фальшивый интерфейс, набор функций без смысла. И он, Данте, был здесь один. Чужой. Лишняя переменная в чужом уравнении. Алекс и Итан… Они были компьютерами. Без души, без памяти о полуночных разговорах за пивом, без тёплого хлопка по плечу. Они существовали, но их не было. И он, запертый в этом безликом, выхолощенном пространстве, чувствовал жуткую пустоту: у него не только ничего не было — в этом мире не было и его самого. Никакого настоящего «него». Горькое, тошнотворное послевкусие встречи с «друзьями» стояло в горле. Одиночество, острое и физическое, обхватило его холодными, костлявыми пальцами за глотку, мешая дышать.
Данте нервно сглотнул, чувствуя, как дрожь поднимается от кончиков пальцев. Его рука, почти сама собой, потянулась к панели с таинственными буквами. Какое ещё пустое, фальшивое место я должен увидеть? Какая часть моей жизни сейчас предстанет передо мной в виде этого жалкого спектакля?
Лифт с глухим стоном тронулся, медленно погружаясь вниз. Секунды растягивались в липкую, мучительную вечность. Когда двери разъехались, на него обрушилась стена звука — громкая, навязчивая электронная музыка. Корпоратив. Алекс всегда умел их организовывать: дорогие напитки, изысканные закуски, сложный свет, безупречные официанты. Всё сияло, сверкало и лоснилось искусственным блеском. И женщины. Их было много.
Данте вышел из лифта и замер. Мимо него проплывали, смеясь, женщины в ярких, откровенных платьях. Они улыбались ему одинаковыми, выверенными улыбками, касались его плеча, проводили прохладными пальцами по щеке, одна, потом другая, наклонялась, чтобы оставить на его губах быстрый, лишённый тепла поцелуй. Блондинки, брюнетки, шатенки. Длинные волосы, короткие стрижки. Но когда он посмотрел, по-настоящему посмотрел, у него перехватило дыхание. У них всех было одно лицо. Идеальное, кукольное, с одинаково приподнятыми бровями и нарисованными ямочками на щеках. Как он раньше этого не замечал? Сколько их было, мимолётных романов, ночных приключений? Ни одна не оставила в памяти ничего, кроме смутного впечатления аромата и цвета платья. Он никогда не спрашивал, кто они. Что они любят, чего боятся, о чём мечтают. Может, пустым был не этот мир. Может, пустым был он сам? Настолько замуровал себя в работе и в собственном одиночестве, что разучился видеть живых людей, превратив их для себя в удобные, однотипные функции.
