Затем, когда все они опустились на дно, городничий, неторопливо делясь своим мнением, поднял фонарик, открыл его и сбросил в огонь одурманенных и обессиленных, но все еще остававшихся в живых светлячков.
Реорганизация военных подразделений любого рода непосредственно в боевое время почти всегда производится с большой неохотой и раздражением, исключительно для того, чтобы дать вздохнуть тем, кто без мгновения был обречен на то, чтобы погибнуть запыхавшимся. О количестве затрачиваемых при этом усилий, не прибегая к услугам военного жаргона нечего и говорить. Что ж в таком случае можно сказать о тех подразделениях, бойцы которых по сути не дышат? Вопрос, конечно же, риторического направления, однако Лактамор Пакет всеми изорванными клочками того, что еще подходило под название "сознание", риториков ненавидел. Равно как и философов. Именно поэтому, действия, предпринятые им сразу после сражения, напоминали скорее зажигательный танец с потерей во время него партнерши и пространственной ориентации – такие же ультимативные движения, широкая амплитуда и энергия. Единственным, что их рознило, была четкая цель.
Собрав уцелевшие ошметки армии, он первым делом повелел занять деревни Крохотная и Не крохотная, держа в уме (причем при помощи оставшихся в живых телепатов не только в своем) обратить в серых не успевших ретироваться жителей. Как сообщают хроники тех военных событий, которые ведутся людьми против слуг Хвори, сами служители скверны говорят в таких случаях: «Пожевали говна»; ни одного жителя в деревнях уже не было. В спешке собрав все, что было, они либо сбежали два дня назад, во время подхода первых легионеров, либо отступили вместе с военными. На многие длинные шаги вокруг сгоревшего луга раскинулись только поля, переливавшиеся в лучах звезды полноводием жизни. Поддавшись ярости их можно было бы истребить, но предаться ей сейчас, в условиях уничтожения основных сил, находясь на ложно спокойных землях, на деле грозивших превратиться в удавку, едва только люди соберутся с силами, было равносильно добровольному самоуничтожению.
Вот почему Пакет приказал начать продвижение к городу Валфар. Как и Фрол, и Барнс, он посчитал, что войска Огло постараются отступить к нему, поскольку на карте Валфар был ближайшим из всех городов. При этом Рамидам было приказано использовать тактику кофейных капель. Суть данной тактики сводилась к дроблению имевшихся сил. Разделившись на группы по пятьдесят/сто пост-человек, серые растекались по полям и дубравам во всех направлениях, выдерживая общий вектор продвижения на Валфар, параллельно разграбляя и зачумляя все подворачивающее под руки, распространяя таким образом скверну, славя своего Бога и при этом, ввиду достаточной численности имея возможность организовать отпор при сопротивлении со стороны земледельцев. Серьезным оно быть не могло и потому Рамиды продвигались быстро и уверенно. Помимо этого, "кофейные пятна" позволяли пресечь первичное распространение слухов, т.к. Рамиды появлялись в ближайших селах практически одновременно с их разносчиками.
Больше недели это просеянное сквозь сито цунами чумы заплескивало округу, оставляя после себе разрушенные сторожки, сожженные посевы, превратившиеся в слюни реки и искривленные остовы конюшен. Обстоятельства же десятого дня заставили Лактамора Пакета усомниться в верности избранной тактики. Да, плюсы были. С ее помощью его ряды пополнились новобранцами (их боеготовность – дело десятое), но вот самого главного – следов отступления разбитых военных все еще не было. Рамиды были в одном дне от города, но язык троп был нем по-прежнему: отпечатков сумятицы на перекрестках не было, за все время продвижения в колеях не обнаружилось ни одной детали изломанного нагрудника, или другого элемента доспехов, боевой подковы, или хотя бы ее следа, весьма характерного своими надписями. Вместо них тракты рассказывали о гражданских: вот черепок брошенной в спешке кружки, вот полосы от телег, вот зацепившийся за ограду платок, треплемый ветром, вот трупы старух в реке, решивших от немощи утопиться, на которых, радуясь новой жизни сидят, поквакивая взращенные Рамидами мутировавшие жабы такого размера, на которой при желании, размещаясь на сон, можно положить сразу три головы – свою и отрезанные трофейные, но вот военных – ни следа. За все время не изловили даже связиста. Лактамор рассуждал над этим, однако догадок было избыточно, подсказок – ноль. Радовало одно – армии пополнялась.
Из-за недавнего ее опустошения, по мере продвижения к городу против их воли вербовались практически любые живые существа, в том числе – собаки, ставшие бездомными ввиду паники, а также волки. Подключаясь к их памяти, телепаты видели прошедшее их глазами, проживали их желания, гнались по полям, искали и находили людей, однако и звери нигде в округе не видели легионеров. «Преследования невидимого хвоста!» –– Думал Пакет, смотря ветвей и нив. Пунатвой Чумное Перо, ехавший на соме, доверяя Лактамору, хранил спокойствие. Другой же подручный, Йориг Болтун, не отличался подобной выдержкой. Не проходило дня, чтобы он не воскликнул:
–– На голову мне шампунь вместе с мылом! Где эти любители поюлить?! Дайте мне их на время, равное двум взмахам моей булавы и клянусь, это трусливое окольное продвижение тогда и закончиться. Тем более, что мое новое оружие наконец встало в строй!.. Плевок! Что там с плетениями?
Плевок каждый раз докладывал, что все сплетено и готово, поднося образцы ему в доказательство. Образцы, от воздействия аур Рамидов немедленно рассыплись, Йориг досадовал и Плевок убегал в страхе великом. Злоба на него плавно перетекала на род человеческий. Со слов Болтуна, трусость была его неотъемлемой частью.
–– Даже собаки, оставленные ими, боятся нас и обращаем мы их нерешительными, в то время как волки...
Дальше следовал поток скверных слов, аналогичный волнам льющейся из его глазниц гнили. Пакет внутренне раздражался, однако менять курс не спешил, ибо выбранный путь, с какой из противоборствующих сторон его не рассматривай, был самым коротким, а следовательно – предпочтительным. В конце концов это было одно из двух стратегических направлений, прикрывавших столицу.
На одиннадцатый день пути ситуация и прояснилась, и затуманилась. Едва лучи Калпариса забрезжили в последних тучах таявшей ночи, передовые силы Пакета заметили военный отряд на гребне холма. Их было немногим больше десятка, все на конях, вооруженные. Отступать, видимо, не спешили. Возрадовавшись (и без телепатии эта реакция передалась Рамидам), Лактамор отдал приказ атаковать. Две кляксы по пять десятков из того, что когда-то звалось когортой Йорига, направились к холму, обходя его с двух сторон. В рядах наступавших шли как бывалые, так и новые серые. Последним, в силу их дряхлости следовало бы служить скорее щитом, как это было в предыдущем сражении, однако с тех выбирать стало не из кого и сознание этих решено было искусственно не затормаживать. Вывернутые, с распоротыми животами селяне. На вид – изможденные. Отчасти – безглазые, с пульсирующими полусферами кожи на голове, напоминающими ушные мембраны. Их руки покрывали язвы, заросшие лишаем. В суставах ног некоторых общаясь хвостами, точно сигнальными флагами, пищали полевые мыши. Оружием им служил полевой арсенал зачумленных жилищ, а также усиленная в сознанье жестокость. До их ума, сдавленного, как узлом, туманными и ложными мыслями о возможном будущем, отчетливо выделялся собственный образ, жалкий и слабый. Внутренний голос, отчего-то не похожий на их голоса, но они не задумывались об этом, шептал прокаженным: «–– Лишь прославление Великого Смафла, дарует вам великую мощь!». Вкрадчиво напевая то влево, то в правое ухо, он говорил, как любят говорить все виды обманщиков: «–– У нас с тобой все вот-вот будет, надо только хорошо и много работать и нас одарят по заслугам по заслугам моим». Колеблемые не сомнениями, но изъяном походки на вывороченных суставах, они ковыляли к холму, как ползучий камыш.
Лактамор Пакет следил за тем местом, где гребень перетекал синевой в горизонт, стремясь среагировать на движенье противника. Он вновь и вновь перебирал в руке оставшиеся не обожженными мысленные нити, расщепляя их, отсоединяя тончайшие ментальные волокна, хрупкие, точно волос, и обвязывал ими своих новых воинов, стремясь выверить и контролировать каждый их шаг. В этот момент с подветренной стороны, много правее, до него донесся топот копыт. Развернувшись, он увидел того, кому определенно здесь нечего было делать.
Это был один из Рамидов разъезда, высланный Пакетом в прибрежную полосу у заставы по эту сторону Шайтана в качестве охраны на случай перехвата сообщений из Мафора о подкреплении.
Серый приближался, не выражая на своем лице ничего. Оно было сгоревшим. На левом локте виден был расплавленный недавно метал, который теперь снова схватился. Схватился уродливо. Доспехи позеленевшего олова были украшены бороздами от битв, частично скрываемыми развевавшимися на ветру лоскутами одежды, от первоначальной целостности которых не осталось и следа. Будучи когда-то эластичными и имевшими цвет, теперь это были лоскуты уродливых рубищ, растерявших изначальные свои цвета и загрязнившиеся от крови и пыли. В правой руке, поднятой над развивавшейся клочками гривой, Рамид держал отсеченную голову. Позади, справа и слева от него, скакало еще по одному всаднику. Все трое были вооружены покоившимися в ножнах мечами.
–– Могучий Лактамор! –– Воскликнул серый, едва затормозил перед Пакетом. –– Я прибыл к тебе с поручением от верховодителя сильной руки, назначенного тобой, насколько ты помнишь.
–– Я рад видеть тебя. –– Отвечал Пакет. –– Пусть и не ожидал твоего появления ни вчера, ни сейчас, ни в ближайшее время. Что же случилось у приморских дорог, что Стекрок послал тебя?
–– Эта информация для меня та же тайна. Мне велено лишь передать это тебе.
С этими словами серый немного свесился с лошади и вручил Лактомору человеческую голову. Приняв ее за волосы, Пакет осмотрел ее и насторожился. Настороженность вызвала не сама голова – это была стандартная разговорная голова, заколдованная на надиктовку и передачу голосовых сообщений, о которой и без пояснений известно любому жителю Вечной Империи – нет. Его насторожило возможное содержание самого сообщения.
Дернув голову за ухо, Лактамор для удобства наколол ее на плечевой рог и приготовился слушать. В тишине захлопали окаменевшие веки, губы медленно разомкнулись, из глазниц посыпались высушенные муравьи.
–– Мой господин! –– Послышался голос. –– Шесть звезд назад мои войны столкнулись с первым конным разъездом за этот месяц. До этого, вплоть от начала кампании, смертные, едва заслышав о том, что путевая полоса перекрыта, прекратили всяческое продвижение и мы уже стали было скучать. Доклады приходят ко мне разрозненно, т.к. телепативной и аммулетной силы мои лишены. Мы сокрушили и перехватили шесть... Восемь?.. –– Послышалось постороннее шуршание чьего-то голоса, разобрать которое Пакет не разобрал, хоть и пытался. –– Точнее восемь... Двенадцать? Одним словом – множество. Пресечение почтового хода становится затруднительным. Есть потери, пусть и не значительные, но люди настойчиво лезут, точно мокрицы, выскакивающие из-под камней и бегущие между пальцев. В военном отношении их потуги слабы, однако я склонен считать, рассчитывают они не на меч, а на скорость. Высылаю тебе это сообщение с возможным предупреждением: если кому-то из них удастся проскочить, то ты и сам знаешь, что воспоследует. Я собрал треть моих серых и выслал их за заставу на день пути. В случае появления сил генерал-губернатора, ушедших искать зерно в дырявом мешке, оставаться здесь не вижу смысла и буду отходить к тебе на Мафор, ориентируясь на запах страха и людские слухи. Бью себя в грудь перед твоим гнилым взором. Стекрок.
Голова смолкла и ее язык стал медленно крошиться, осыпаясь порошком на муравьев.
–– Передай Стекроку, что его виденье считаю правильным.
Рамид кивнул и вся троица развернулась. Одновременно с этим Пакет повернулся к холму. С него, ненадолго завязав сражение, по большей части – стрелковое, отряд людей отступал за холм, прячась за горизонтом.
–– Проклятье... Пунатвой!
–– Да?
–– Вели всем собираться. Пришло время снова сомкнуть кулаки. Хоть я и знаю, что они там, но вышли разведку. Больше не растекаемся. Идем на Валфар.
Фрол Паскудо направлялся на встречу с гниющей судьбой. Они ехали в два этапа: сперва в одиночестве, когда в их речи ввязывались лишь скрип доспехов да редкий крик воронов, а после – прерывно, в обществе бегущих бедняков и строителей, женщин и старух, ехавших, свесившись за перила возов и кричавших без умолку или наоборот, смотревших из страха в глубоком молчании. Глаза молчаливых размерами напоминали цитрусовые фрукты. Должно быть они видели всякое.
Чем больше таких встреч происходило, чем чаще приходилось одергивать рукава от чьих-нибудь цепких пальцев, вымаливавших хлеб; чем на горизонте отчетливее вырисовывался черный дым, тем больше треволновались нервы у Фрола Паскудо. Он и желал, и не желал этой встречи. Желал потому, что она подтвердила бы правильность его стратегии (Бегсен в дальнейшем приписал бы ее себе, но все же). А не желал потому, что тогда предстояло бы, приковав внимание Рамидов к себе, скрестить мечи с этими свирепыми порождениями погибели, число которых, по слухам голосящих людей, будто бы снова выросло. Сопровождавшие его бойцы от вида разоренных дорог наоборот, казалось, веселели. По крайней мере они грезили местью за угнетенных и обездоленных. На пятый день путешествия им попалась покрытая засохшей кровью трава. Под вечер – деревня, разрушенная убегавшими в страхе жителями, от которой осталась пара крылец, печка и тачка, заваленная досками кровли. Остальные дома походили скорей на разворошенные гнезда. Следующим утром, свернув на три сотни очень длинных шагов от руин, отряд обнаружил обезглавленные тела, наполовину залитые грязью канав, растекшихся от дождей. Несколько теней, на фоне полосы горизонта мелькали много правее их за лесополосой, отсюда казавшейся окуренной дымом. А может теней этих и не было? Еще сотню шагов Фрол всматривался вдаль, но так и не смог ничего рассмотреть. Недовольный собой, он сплюнул под ноги, едва не задев при этом носок.
Через час на горизонте появился холмик, небо за которым казалось слишком уж темным: рассвет давно осветил небеса.
–– Настороженно! –– Приказал Фрол, и дальше военные поскакали, вынув мечи из ножен. Заслышав их шорох, лошади фыркнули и засеменили ушами.
–– Думаете они там? –– Спросил Гелморус, ехавший рядом.
Фрол, давая выход расстроенным нервам, ответил:
–– Черные, скривившиеся деревья, болезненно-пепельные облака... Нет, думаю это ярмарка.
Гелморус понимающе покачал головой и, ухмыльнувшись, стал всматриваться в дугу деревьев, тянувшихся за холмом и отчасти видневшуюся отсюда. Они напоминали съемные основания самодельных курительных принадлежностей, какие из сухих пород дерева мастерят фермы для собственного баловства и срок службы которых равняется году, по окончании которого, засмолив их последней затяжкой, хозяева ломают их о колено с лицом, выражающим неохоту снова возиться с деревом, и выбрасывают в зев печи.
***
Реорганизация военных подразделений любого рода непосредственно в боевое время почти всегда производится с большой неохотой и раздражением, исключительно для того, чтобы дать вздохнуть тем, кто без мгновения был обречен на то, чтобы погибнуть запыхавшимся. О количестве затрачиваемых при этом усилий, не прибегая к услугам военного жаргона нечего и говорить. Что ж в таком случае можно сказать о тех подразделениях, бойцы которых по сути не дышат? Вопрос, конечно же, риторического направления, однако Лактамор Пакет всеми изорванными клочками того, что еще подходило под название "сознание", риториков ненавидел. Равно как и философов. Именно поэтому, действия, предпринятые им сразу после сражения, напоминали скорее зажигательный танец с потерей во время него партнерши и пространственной ориентации – такие же ультимативные движения, широкая амплитуда и энергия. Единственным, что их рознило, была четкая цель.
Собрав уцелевшие ошметки армии, он первым делом повелел занять деревни Крохотная и Не крохотная, держа в уме (причем при помощи оставшихся в живых телепатов не только в своем) обратить в серых не успевших ретироваться жителей. Как сообщают хроники тех военных событий, которые ведутся людьми против слуг Хвори, сами служители скверны говорят в таких случаях: «Пожевали говна»; ни одного жителя в деревнях уже не было. В спешке собрав все, что было, они либо сбежали два дня назад, во время подхода первых легионеров, либо отступили вместе с военными. На многие длинные шаги вокруг сгоревшего луга раскинулись только поля, переливавшиеся в лучах звезды полноводием жизни. Поддавшись ярости их можно было бы истребить, но предаться ей сейчас, в условиях уничтожения основных сил, находясь на ложно спокойных землях, на деле грозивших превратиться в удавку, едва только люди соберутся с силами, было равносильно добровольному самоуничтожению.
Вот почему Пакет приказал начать продвижение к городу Валфар. Как и Фрол, и Барнс, он посчитал, что войска Огло постараются отступить к нему, поскольку на карте Валфар был ближайшим из всех городов. При этом Рамидам было приказано использовать тактику кофейных капель. Суть данной тактики сводилась к дроблению имевшихся сил. Разделившись на группы по пятьдесят/сто пост-человек, серые растекались по полям и дубравам во всех направлениях, выдерживая общий вектор продвижения на Валфар, параллельно разграбляя и зачумляя все подворачивающее под руки, распространяя таким образом скверну, славя своего Бога и при этом, ввиду достаточной численности имея возможность организовать отпор при сопротивлении со стороны земледельцев. Серьезным оно быть не могло и потому Рамиды продвигались быстро и уверенно. Помимо этого, "кофейные пятна" позволяли пресечь первичное распространение слухов, т.к. Рамиды появлялись в ближайших селах практически одновременно с их разносчиками.
Больше недели это просеянное сквозь сито цунами чумы заплескивало округу, оставляя после себе разрушенные сторожки, сожженные посевы, превратившиеся в слюни реки и искривленные остовы конюшен. Обстоятельства же десятого дня заставили Лактамора Пакета усомниться в верности избранной тактики. Да, плюсы были. С ее помощью его ряды пополнились новобранцами (их боеготовность – дело десятое), но вот самого главного – следов отступления разбитых военных все еще не было. Рамиды были в одном дне от города, но язык троп был нем по-прежнему: отпечатков сумятицы на перекрестках не было, за все время продвижения в колеях не обнаружилось ни одной детали изломанного нагрудника, или другого элемента доспехов, боевой подковы, или хотя бы ее следа, весьма характерного своими надписями. Вместо них тракты рассказывали о гражданских: вот черепок брошенной в спешке кружки, вот полосы от телег, вот зацепившийся за ограду платок, треплемый ветром, вот трупы старух в реке, решивших от немощи утопиться, на которых, радуясь новой жизни сидят, поквакивая взращенные Рамидами мутировавшие жабы такого размера, на которой при желании, размещаясь на сон, можно положить сразу три головы – свою и отрезанные трофейные, но вот военных – ни следа. За все время не изловили даже связиста. Лактамор рассуждал над этим, однако догадок было избыточно, подсказок – ноль. Радовало одно – армии пополнялась.
Из-за недавнего ее опустошения, по мере продвижения к городу против их воли вербовались практически любые живые существа, в том числе – собаки, ставшие бездомными ввиду паники, а также волки. Подключаясь к их памяти, телепаты видели прошедшее их глазами, проживали их желания, гнались по полям, искали и находили людей, однако и звери нигде в округе не видели легионеров. «Преследования невидимого хвоста!» –– Думал Пакет, смотря ветвей и нив. Пунатвой Чумное Перо, ехавший на соме, доверяя Лактамору, хранил спокойствие. Другой же подручный, Йориг Болтун, не отличался подобной выдержкой. Не проходило дня, чтобы он не воскликнул:
–– На голову мне шампунь вместе с мылом! Где эти любители поюлить?! Дайте мне их на время, равное двум взмахам моей булавы и клянусь, это трусливое окольное продвижение тогда и закончиться. Тем более, что мое новое оружие наконец встало в строй!.. Плевок! Что там с плетениями?
Плевок каждый раз докладывал, что все сплетено и готово, поднося образцы ему в доказательство. Образцы, от воздействия аур Рамидов немедленно рассыплись, Йориг досадовал и Плевок убегал в страхе великом. Злоба на него плавно перетекала на род человеческий. Со слов Болтуна, трусость была его неотъемлемой частью.
–– Даже собаки, оставленные ими, боятся нас и обращаем мы их нерешительными, в то время как волки...
Дальше следовал поток скверных слов, аналогичный волнам льющейся из его глазниц гнили. Пакет внутренне раздражался, однако менять курс не спешил, ибо выбранный путь, с какой из противоборствующих сторон его не рассматривай, был самым коротким, а следовательно – предпочтительным. В конце концов это было одно из двух стратегических направлений, прикрывавших столицу.
На одиннадцатый день пути ситуация и прояснилась, и затуманилась. Едва лучи Калпариса забрезжили в последних тучах таявшей ночи, передовые силы Пакета заметили военный отряд на гребне холма. Их было немногим больше десятка, все на конях, вооруженные. Отступать, видимо, не спешили. Возрадовавшись (и без телепатии эта реакция передалась Рамидам), Лактамор отдал приказ атаковать. Две кляксы по пять десятков из того, что когда-то звалось когортой Йорига, направились к холму, обходя его с двух сторон. В рядах наступавших шли как бывалые, так и новые серые. Последним, в силу их дряхлости следовало бы служить скорее щитом, как это было в предыдущем сражении, однако с тех выбирать стало не из кого и сознание этих решено было искусственно не затормаживать. Вывернутые, с распоротыми животами селяне. На вид – изможденные. Отчасти – безглазые, с пульсирующими полусферами кожи на голове, напоминающими ушные мембраны. Их руки покрывали язвы, заросшие лишаем. В суставах ног некоторых общаясь хвостами, точно сигнальными флагами, пищали полевые мыши. Оружием им служил полевой арсенал зачумленных жилищ, а также усиленная в сознанье жестокость. До их ума, сдавленного, как узлом, туманными и ложными мыслями о возможном будущем, отчетливо выделялся собственный образ, жалкий и слабый. Внутренний голос, отчего-то не похожий на их голоса, но они не задумывались об этом, шептал прокаженным: «–– Лишь прославление Великого Смафла, дарует вам великую мощь!». Вкрадчиво напевая то влево, то в правое ухо, он говорил, как любят говорить все виды обманщиков: «–– У нас с тобой все вот-вот будет, надо только хорошо и много работать и нас одарят по заслугам по заслугам моим». Колеблемые не сомнениями, но изъяном походки на вывороченных суставах, они ковыляли к холму, как ползучий камыш.
Лактамор Пакет следил за тем местом, где гребень перетекал синевой в горизонт, стремясь среагировать на движенье противника. Он вновь и вновь перебирал в руке оставшиеся не обожженными мысленные нити, расщепляя их, отсоединяя тончайшие ментальные волокна, хрупкие, точно волос, и обвязывал ими своих новых воинов, стремясь выверить и контролировать каждый их шаг. В этот момент с подветренной стороны, много правее, до него донесся топот копыт. Развернувшись, он увидел того, кому определенно здесь нечего было делать.
Это был один из Рамидов разъезда, высланный Пакетом в прибрежную полосу у заставы по эту сторону Шайтана в качестве охраны на случай перехвата сообщений из Мафора о подкреплении.
Серый приближался, не выражая на своем лице ничего. Оно было сгоревшим. На левом локте виден был расплавленный недавно метал, который теперь снова схватился. Схватился уродливо. Доспехи позеленевшего олова были украшены бороздами от битв, частично скрываемыми развевавшимися на ветру лоскутами одежды, от первоначальной целостности которых не осталось и следа. Будучи когда-то эластичными и имевшими цвет, теперь это были лоскуты уродливых рубищ, растерявших изначальные свои цвета и загрязнившиеся от крови и пыли. В правой руке, поднятой над развивавшейся клочками гривой, Рамид держал отсеченную голову. Позади, справа и слева от него, скакало еще по одному всаднику. Все трое были вооружены покоившимися в ножнах мечами.
–– Могучий Лактамор! –– Воскликнул серый, едва затормозил перед Пакетом. –– Я прибыл к тебе с поручением от верховодителя сильной руки, назначенного тобой, насколько ты помнишь.
–– Я рад видеть тебя. –– Отвечал Пакет. –– Пусть и не ожидал твоего появления ни вчера, ни сейчас, ни в ближайшее время. Что же случилось у приморских дорог, что Стекрок послал тебя?
–– Эта информация для меня та же тайна. Мне велено лишь передать это тебе.
С этими словами серый немного свесился с лошади и вручил Лактомору человеческую голову. Приняв ее за волосы, Пакет осмотрел ее и насторожился. Настороженность вызвала не сама голова – это была стандартная разговорная голова, заколдованная на надиктовку и передачу голосовых сообщений, о которой и без пояснений известно любому жителю Вечной Империи – нет. Его насторожило возможное содержание самого сообщения.
Дернув голову за ухо, Лактамор для удобства наколол ее на плечевой рог и приготовился слушать. В тишине захлопали окаменевшие веки, губы медленно разомкнулись, из глазниц посыпались высушенные муравьи.
–– Мой господин! –– Послышался голос. –– Шесть звезд назад мои войны столкнулись с первым конным разъездом за этот месяц. До этого, вплоть от начала кампании, смертные, едва заслышав о том, что путевая полоса перекрыта, прекратили всяческое продвижение и мы уже стали было скучать. Доклады приходят ко мне разрозненно, т.к. телепативной и аммулетной силы мои лишены. Мы сокрушили и перехватили шесть... Восемь?.. –– Послышалось постороннее шуршание чьего-то голоса, разобрать которое Пакет не разобрал, хоть и пытался. –– Точнее восемь... Двенадцать? Одним словом – множество. Пресечение почтового хода становится затруднительным. Есть потери, пусть и не значительные, но люди настойчиво лезут, точно мокрицы, выскакивающие из-под камней и бегущие между пальцев. В военном отношении их потуги слабы, однако я склонен считать, рассчитывают они не на меч, а на скорость. Высылаю тебе это сообщение с возможным предупреждением: если кому-то из них удастся проскочить, то ты и сам знаешь, что воспоследует. Я собрал треть моих серых и выслал их за заставу на день пути. В случае появления сил генерал-губернатора, ушедших искать зерно в дырявом мешке, оставаться здесь не вижу смысла и буду отходить к тебе на Мафор, ориентируясь на запах страха и людские слухи. Бью себя в грудь перед твоим гнилым взором. Стекрок.
Голова смолкла и ее язык стал медленно крошиться, осыпаясь порошком на муравьев.
–– Передай Стекроку, что его виденье считаю правильным.
Рамид кивнул и вся троица развернулась. Одновременно с этим Пакет повернулся к холму. С него, ненадолго завязав сражение, по большей части – стрелковое, отряд людей отступал за холм, прячась за горизонтом.
–– Проклятье... Пунатвой!
–– Да?
–– Вели всем собираться. Пришло время снова сомкнуть кулаки. Хоть я и знаю, что они там, но вышли разведку. Больше не растекаемся. Идем на Валфар.
Фрол Паскудо направлялся на встречу с гниющей судьбой. Они ехали в два этапа: сперва в одиночестве, когда в их речи ввязывались лишь скрип доспехов да редкий крик воронов, а после – прерывно, в обществе бегущих бедняков и строителей, женщин и старух, ехавших, свесившись за перила возов и кричавших без умолку или наоборот, смотревших из страха в глубоком молчании. Глаза молчаливых размерами напоминали цитрусовые фрукты. Должно быть они видели всякое.
Чем больше таких встреч происходило, чем чаще приходилось одергивать рукава от чьих-нибудь цепких пальцев, вымаливавших хлеб; чем на горизонте отчетливее вырисовывался черный дым, тем больше треволновались нервы у Фрола Паскудо. Он и желал, и не желал этой встречи. Желал потому, что она подтвердила бы правильность его стратегии (Бегсен в дальнейшем приписал бы ее себе, но все же). А не желал потому, что тогда предстояло бы, приковав внимание Рамидов к себе, скрестить мечи с этими свирепыми порождениями погибели, число которых, по слухам голосящих людей, будто бы снова выросло. Сопровождавшие его бойцы от вида разоренных дорог наоборот, казалось, веселели. По крайней мере они грезили местью за угнетенных и обездоленных. На пятый день путешествия им попалась покрытая засохшей кровью трава. Под вечер – деревня, разрушенная убегавшими в страхе жителями, от которой осталась пара крылец, печка и тачка, заваленная досками кровли. Остальные дома походили скорей на разворошенные гнезда. Следующим утром, свернув на три сотни очень длинных шагов от руин, отряд обнаружил обезглавленные тела, наполовину залитые грязью канав, растекшихся от дождей. Несколько теней, на фоне полосы горизонта мелькали много правее их за лесополосой, отсюда казавшейся окуренной дымом. А может теней этих и не было? Еще сотню шагов Фрол всматривался вдаль, но так и не смог ничего рассмотреть. Недовольный собой, он сплюнул под ноги, едва не задев при этом носок.
Через час на горизонте появился холмик, небо за которым казалось слишком уж темным: рассвет давно осветил небеса.
–– Настороженно! –– Приказал Фрол, и дальше военные поскакали, вынув мечи из ножен. Заслышав их шорох, лошади фыркнули и засеменили ушами.
–– Думаете они там? –– Спросил Гелморус, ехавший рядом.
Фрол, давая выход расстроенным нервам, ответил:
–– Черные, скривившиеся деревья, болезненно-пепельные облака... Нет, думаю это ярмарка.
Гелморус понимающе покачал головой и, ухмыльнувшись, стал всматриваться в дугу деревьев, тянувшихся за холмом и отчасти видневшуюся отсюда. Они напоминали съемные основания самодельных курительных принадлежностей, какие из сухих пород дерева мастерят фермы для собственного баловства и срок службы которых равняется году, по окончании которого, засмолив их последней затяжкой, хозяева ломают их о колено с лицом, выражающим неохоту снова возиться с деревом, и выбрасывают в зев печи.
