-…Мы не настолько злы, чтобы изгонять тех, кому некуда идти… Зачем моим слугам возвращаться к сородичам, которые встретят их затаенным страхом и проклятиями? Пусть остаются, если сердце подсказывает им, что Холм теперь в большей степени дом для них, чем их полузабытые лачуги… - и вновь сердце Эммелин, отравленное речами короля, заныло от тоски. – Но, разумеется, я не позволю, чтобы с тобой, моей будущей невесткой, обошлись в людском мире дурно! Мне известны обычаи и нравы твоих соплеменников, и я знаю, чему они всегда рады. Да и награда за твою верную службу должна быть большей, чем строптивый мальчишка-жених, кольцо и приглашение за праздничный стол. Ты принесла мне сегодня хорошие новости, которых я давно ожидал. Поэтому все придворные, что верны мне, щедро одарят тебя золотом или драгоценными камнями – лучшими, что есть сейчас при них. Слышите? – он повысил голос. – Поднесите такие дары крестьянской дочери, чтобы ее людская родня, увидав эти богатства, не посмела более обращаться с ней без уважения!.. Поторопитесь, рассвет близко!
Порядком опьяневшие гости ответили нестройным хором возгласов, торопясь заверить короля в своей преданности. Не успела Эмме опомниться, как ее скамья очутилась в окружении придворных, отгородивших ее от Иво. Знать Холма, позабыв о том, как недавно кривилась при виде грязного лица и изодранного платья Эммелин, теперь со смехом и песнями украшала девушку драгоценностями, как дети украшают лентами праздничное весеннее деревце. Ее теребили и вертели, словно она была неодушевленным предметом; кто-то хватал ее за руки и нанизывал кольца на грязные пальцы, кто-то обвивал шею ожерельями, золотыми цепями и бусами, нимало не беспокоясь о том, что Эмме порой не хватало воздуха. На волосы ей накинули сеть из сверкающих мелких камней, поверх – подвески и диадему; на огрубевших от тяжелой работы руках зазвенели десятки браслетов, а усталые плечи пригнул к земле алый бархатный плащ, расшитый золотом – и до чего же странно он выглядел рядом с лохмотьями, измазанными сажей и горелой патокой!..
-Довольна ли ты своим жалованьем, безымянная крестьянская дочь? – спросил король, когда Эмме, пошатываясь, поднялась со своего места, повинуясь едва заметному жесту. – Справедлива ли плата Холма за службу?
-Плата очень щедра, - ответила Эмме, задыхаясь под тяжестью золота и драгоценностей. – Не знаю, как и благодарить Ваше Величество…
-Я не требую ничего сверх того, что уже было условлено, - откликнулся Людуэн. – Обещай всего лишь принимать мои приглашения – их будет не так уж много, поверь… Иво! Настал твой черед исполнить долг вежливости. Сопроводи невесту до границ моих владений. Прочих людей Холм отпустит до восхода солнца, как и было обещано. Перед тем им выплатят жалованье и объявят, что свобода их племени дарована моим повелением и по просьбе той, что сварила вересковый мед!..
Эммелин, не зная, что сказать, еще раз поклонилась – королевская щедрость, как и говорил Иво, страшила ее куда сильнее, чем гнев.
Хромой принц, уводя ее прочь, шептал на ухо: «Быстрее! Быстрее, пока король не передумал!», но каждый шаг давался девушке тяжелее предыдущего – и вовсе не из-за непомерного веса драгоценных подарков. Сомнения, посеянные в ее душе речами короля, пускали свои корни и множились, как это делает омела, ослабляющая и губящая самые сильные деревья, стоит одному только ее листку зацепиться за ветвь.
-Я знаю, о чем ты сейчас думаешь, - Иво безжалостно тащил ее вперед. – Тебе нужно уходить, пока не поздно. Все, кто не решится до рассвета уйти от Холма – останутся в его власти.
-Люди не захотят остаться…
-Те, кто пробыл здесь слишком долго, сами не знают, чего хотят! Они несчастны, но привыкли к своему несчастью, - в словах принца не было жалости или сочувствия, и, возможно, поэтому Эмме поняла, что он говорит чистую горькую правду. – Человек, позабывший, что такое свобода, не может к ней стремиться – хоть вслух может проклинать свое рабство. Посмотри на себя! – он, остановившись, встряхнул Эмме с неожиданной грубостью. – Ты провела не так уж много времени с нами, но, к несчастью, с тобой заговорил сам король… Он стар и хитер, и ты молодец, что продержалась так долго. Но напоследок он все же сумел ранить твой разум, и ты сейчас готова отказаться от своей прежней жизни, от родных, от людского мира, хоть знаешь теперь, как жестоки обычаи Холма…
-Я помнила, что хочу помочь тебе, - сказала Эмме чуть растерянно. – И делала все для этого…
-Ты поможешь мне, если уйдешь отсюда до рассвета! Думай об этом, не забывай ни на мгновение!
-Но что, если… - прошептала Эмме. – Что, если король прав и я возвращаюсь туда, где меня никто не ждет? Где меня обвинят… осудят…
-Это морок, обман! – Иво почти кричал, то ли зло, то ли умоляюще, продолжая тянуть ее за руку. – Очнись! Этого он и добивался! Чтобы ты сама, по своей воле отказалась от своего мира, осталась с нами – или приходила как можно чаще, позабыв о границах, как будто их нет. Ведь эту милость он пожаловал тебе, подарив свое кольцо?
-Да, но…
-Послушай, Эмме! – хоть они были одни на лесной тропе, Иво понизил голос и теперь вновь торопливо шептал, невольно косясь и оглядываясь. – У нас нет времени на долгие объяснения, тем более что я и сам не знаю, в чем именно кроется подвох… Но ты должна вспомнить: я много раз повторял, что ты должна держаться подальше от Холма и от нас, его обитателей. Поверь, я говорил это не со зла и вовсе не потому, что не желаю с тобой видеться, - он запнулся, словно хотел прибавить что-то еще, но, пересилив себя, продолжил. - Ты хотела знать, что за тайна стоит за твоим заклятием. Но может оказаться так, что оно предназначено беречь эту тайну… и тебя вместе с ней.
- О чем ты говоришь? – мысли Эмме путались, она задыхалась от нескончаемого бега сквозь лес, от тяжести золота и бархата. – Если есть опасность… то я должна знать…
-Да ведь опасность – это мы! – хромой принц обернулся к ней, и она увидела, что его лицо искажено яростью, схожей с той, что она сама недавно испытывала: беспомощность пред лицом злой силы, желающей забавляться, ставить издевательские подножки жертвам перед тем, как расправиться с ними. – Недаром никто из нас не может заглянуть под личину – или что там искусно прячет твою истинную сущность? Так оно и должно было оставаться – эти чары превосходны, непревзойденны, раз уж сам Йоссе ничего в них не смыслит! Тебя хотели уберечь от встреч с нами, но каждый раз, как ты сама делаешь шаг навстречу – в стенах твоего укрытия появляется уязвимость, крошечная трещина. Я заподозрил это в тот самый миг, как твое кольцо стало золотым, стоило ему только перейти ко мне. И мой отец, к несчастью, понял сегодня то же самое, ведь он повидал куда больше магии на своем веку, чем все мы, вместе взятые… К прежним клятвам, связавшим тебя с двором Холма, он сегодня добавил еще множество обязательств, представив их как награду. Каждый раз, как ты поступала согласно обычаям Холма – принимала приглашение или получала жалованье за верную службу – в защитных чарах появлялась червоточина. Каждая из королевских милостей будет исподволь разрушать твое охранное заклятие – ведь ты добровольно соглашалась на все, от чего оно тебя берегло, - а Его Величество будет придумывать новые и новые милости, терпеливо ожидая, пока силы оберега окончательно истощатся. В конце концов маски падут, и ты окажешься в полной власти короля. И ни мне, ни проклятому Йоссе – о, я видел это по его лицу! – пока что невдомек, зачем отец затеял эту игру…
И вот он отправился в Каппаг таким легким шагом да еще вприпрыжечку, словно всю свою жизнь был плясуном. Никто из встречных не узнавал его без горба, и ему стоило великого труда убедить их, что он – это он, хотя, по правде говоря, то был уже не он, во всяком случае, если говорить о красоте.
«Нокграфтонская легенда», ирландская народная сказка
Зябким осенним утром Эмме вернулась в родную деревню, бесшумно появившись из тумана на околице, как призрак. Она медленно и спокойно шествовала к дому Госбертов, не заботясь о том, что ее чересчур длинный алый с золотом плащ пачкается о землю, а босые ноги ступают по ледяной осенней воде. Погода стояла безветренная, и в утренней тиши было слышно, как нежно звенят бесчисленные драгоценные украшения, которыми она была покрыта с с головы до пят. Несколько деревенских жителей, начавших с рассветом трудиться во дворах, заметили ее появление. В испуге и растерянности они принялись звать своих домашних, а те, в свою очередь, переполошили сонных соседей – и не успела Эмме миновать половину улицы, как вся деревня уже была на ногах. «Что-то странное вышло из лесу!..» – шептали люди друг другу, испуганно затаившись за своими покосившимися заборами и показывая пальцами вслед Эммелин, которая кроваво-красным пятном светилась в тумане. Наконец, кто-то сообразил, что алый призрак идет к дому Госбертов и воскликнул: «Да не пропавшая ли это девчонка вернулась?!» - и тут же все, кто услышал эти слова, загомонили: «Да, да! Это она, Черная Эмме!».
Алинор Госберт, словно предчувствуя некое важное событие, вышла за ворота своего подворья как раз в то время, когда Эммелин, собрав за спиной немалую толпу любопытных, приблизилась к дому родни. Тетка и племянница замерли напротив друг друга: лицо Эмме было отстраненным, как будто она спала с открытыми глазами, а Алинор, напротив, напряженно всматривалась в утреннюю гостью с растущей тревогой.
-Эмме, ты ли это? – наконец спросила она с сомнением.
Эммелин, помедлив, утвердительно кивнула головой.
-Джассоп! Джассоп!!! – закричала Алинор, оглядываясь на дом. – Иди быстрее сюда!.. – но в голосе ее все еще звучали нотки растерянности, да и сказать вслух: «Эмме вернулась!» она отчего-то не решилась.
Эммелин тем временем тронулась с места – зашелестел плащ, зазвенели золотые подвески и браслеты, - и всего мужества тетушки Алинор едва хватило, чтобы не броситься наутек. Что-то в лице вернувшейся племянницы заметно пугало тетушку Госберт.
-Эмме… Это точно ты? – Алинор нерешительно протянула руку вперед, но тут же отдернула назад. – Я не узнаю тебя! Это словно и ты, и нет… Джассоп!.. – она вцепилась в мужа, подбежавшего к ней. – Посмотри-ка! Это она? Вроде бы все черты ее – и глаза, и нос, и рот… Но лицо отчего-то кажется совсем другим!
Дядюшка Госберт, взволнованный едва ли не больше жены, недоверчиво уставился на Эммелин, чумазое лицо которой обрамляли спутанные грязные волосы и бесчисленные золотые нити.
-Не могу понять, - прошептал он краем рта. – Перед глазами как будто все плывет и двоится. Это и она, и нет! Но посмотри, сколько на ней золота! И какой плащ! Где бы наша Эмме это все взяла?!
-Я Эммелин, даже не сомневайтесь! - сказала девушка, гордо вскинув голову, и прозвучало это так уверенно, что дядюшка с тетушкой пристыженно переглянулись. – Я вернулась домой. А это все – мое жалованье за добрую службу в Холме!
Чуткие уши деревенских зевак ловили каждое слово ничуть не хуже, чем это было заведено у лесного простонародья на королевском празднике. «Это и впрямь она! - зашептались люди, с восторгом и опаской глазея на алый с золотом плащ. – Что же это за служба, за которую так щедро платят? Сосед Джулс – и тот принес с собой меньше!»
-Так это все-таки проказы лесных господ! – вскричала Алинор, утирая передником повлажневшие от волнения глаза. – Вот же поганцы! Тебя, должно быть, околдовали, и оттого ты так переменилась…
Тут она, совсем позабыв, как сама строго запрещала домашним всякие упоминания колдовства и дивного народца, склонилась к мужу и тихонько шепнула ему на ухо: «Не стала бы нечисть ее подменивать, чтобы прислать с эдаким богатством, ведь так? Если присмотреться – это все же наша Эмме, взгляд уж точно прежний!» - и Джассоп, для порядка еще немного посомневавшись, согласно кивнул: в главном племянница не переменилась.
А тетушка Госберт уже обнимала Эмме, хоть для этого ей, честно сказать, потребовалось сделать над собой немалое усилие – изменившийся облик племянницы все еще внушал ей безотчетный страх.
-Ох, милая! Мы уж думали, что никогда тебя не увидим! Пойдем в дом побыстрее! – она сурово махнула рукой в сторону гудящей толпы односельчан. – Расходитесь, добрые люди! Имейте снисхождение – девочка едва жива, а вы тычете в нее пальцами, как будто пришли на ярмарку…
И, поддерживая Эмме под локоть, она торопливо увела ее в дом, где тоже царил переполох – кузины и кузены, слуги и служанки прилипли к окнам и дверям, чтобы хоть краем глаза подсмотреть, какой на этот раз вернулась из лесу Эммелин. Позже все они говорили друг другу ровно то же самое, что сказала тетушка Госберт: и рост, и стать, и нос, и подбородок, и цвет глаз – все осталось прежним, однако отчего-то складывалось в непривычный облик, и, признаться, что-то в нем притягивало взгляды. Теперь никто не назвал бы Черную Эмме невзрачной, и старшие кузины между собой решили, что господа из Холма наградили Эммелин не только золотом, но и чарами красоты – в меру своих возможностей, разумеется, ведь не каждый изъян подлежит полному исправлению волшебным путем!
Но, прежде чем все пришли к столь лестным для Эмме заключениям, тетушке Госберт пришлось немало потрудиться, чтобы отмыть племянницу от сажи, грязи и засохшей патоки.
-Где же эти изверги тебя держали, бедное дитя? – повторяла Алинор, выпутывая из липких, сбившихся в колтуны волос драгоценные шпильки, снимая подвеску за подвеской. – Сколько синяков, сколько царапин! Ох… Боюсь, волосы придется остричь – их не распутать…
Но Эмме лишь пожимала плечами, не выказывая никакого огорчения, и отвечала, что все это – дела минувшие, а волосы вскоре отрастут. Сколько бы дней не миновало с той поры, как она вернулась из лесу, в голосе ее звучала прежняя отстраненность. Алинор в расстройстве говорила, что зачастую Эмме говорит, вовсе не вдумываясь в смысл своих слов, ведь все ее мысли на самом деле сосредоточились на чем-то тайном и страшном - о чем не стоило знать ни тетушке, ни прочим родственникам.
-Бедняжка перенесла там, в проклятом лесу, немало мучений, - вздыхала Алинор. – Как будто одного раза было мало! Теперь ей уж точно не стать прежней. Лишь бы не оказалось, что она окончательно повредилась в уме…
Золото и драгоценности, а также плащ, в котором Эмме вернулась домой, Алинор сразу же спрятала в сундук под замок, не дав своим изнывающим от любопытства дочерям даже пальцем прикоснуться к прекрасным вещицам.
-…Подальше от жадных глаз и праздных рук! – строго объявила она, приказав, чтобы сундук отнесли в ее с мужем спальню.
Однако в первую же ночь волшебное золото учинило страшный переполох, трезвоня на все лады. Тяжелый сундук дрожал и беспокойно подпрыгивал на месте, как будто внутри него сидело что-то живое и весьма недовольное. Алинор, до сей поры не терпевшая в своем доме непослушания, самую малость побледнела от страха, но затем гневно нахмурилась, словно размышляя, как обуздать магию, так невежливо ведущую себя в гостях.
-Пусть его поставят у кровати Эмме! – взмолился Джассоп Госберт, у которого от страха зуб на зуб не попадал. – Должно быть, волшебное богатство не желает с ней расставаться! Ох, отнести бы его в лес и закопать там, подальше от дома, да только ведь с него станется откопаться и прискакать обратно под самые ворота…
Порядком опьяневшие гости ответили нестройным хором возгласов, торопясь заверить короля в своей преданности. Не успела Эмме опомниться, как ее скамья очутилась в окружении придворных, отгородивших ее от Иво. Знать Холма, позабыв о том, как недавно кривилась при виде грязного лица и изодранного платья Эммелин, теперь со смехом и песнями украшала девушку драгоценностями, как дети украшают лентами праздничное весеннее деревце. Ее теребили и вертели, словно она была неодушевленным предметом; кто-то хватал ее за руки и нанизывал кольца на грязные пальцы, кто-то обвивал шею ожерельями, золотыми цепями и бусами, нимало не беспокоясь о том, что Эмме порой не хватало воздуха. На волосы ей накинули сеть из сверкающих мелких камней, поверх – подвески и диадему; на огрубевших от тяжелой работы руках зазвенели десятки браслетов, а усталые плечи пригнул к земле алый бархатный плащ, расшитый золотом – и до чего же странно он выглядел рядом с лохмотьями, измазанными сажей и горелой патокой!..
-Довольна ли ты своим жалованьем, безымянная крестьянская дочь? – спросил король, когда Эмме, пошатываясь, поднялась со своего места, повинуясь едва заметному жесту. – Справедлива ли плата Холма за службу?
-Плата очень щедра, - ответила Эмме, задыхаясь под тяжестью золота и драгоценностей. – Не знаю, как и благодарить Ваше Величество…
-Я не требую ничего сверх того, что уже было условлено, - откликнулся Людуэн. – Обещай всего лишь принимать мои приглашения – их будет не так уж много, поверь… Иво! Настал твой черед исполнить долг вежливости. Сопроводи невесту до границ моих владений. Прочих людей Холм отпустит до восхода солнца, как и было обещано. Перед тем им выплатят жалованье и объявят, что свобода их племени дарована моим повелением и по просьбе той, что сварила вересковый мед!..
Эммелин, не зная, что сказать, еще раз поклонилась – королевская щедрость, как и говорил Иво, страшила ее куда сильнее, чем гнев.
Хромой принц, уводя ее прочь, шептал на ухо: «Быстрее! Быстрее, пока король не передумал!», но каждый шаг давался девушке тяжелее предыдущего – и вовсе не из-за непомерного веса драгоценных подарков. Сомнения, посеянные в ее душе речами короля, пускали свои корни и множились, как это делает омела, ослабляющая и губящая самые сильные деревья, стоит одному только ее листку зацепиться за ветвь.
-Я знаю, о чем ты сейчас думаешь, - Иво безжалостно тащил ее вперед. – Тебе нужно уходить, пока не поздно. Все, кто не решится до рассвета уйти от Холма – останутся в его власти.
-Люди не захотят остаться…
-Те, кто пробыл здесь слишком долго, сами не знают, чего хотят! Они несчастны, но привыкли к своему несчастью, - в словах принца не было жалости или сочувствия, и, возможно, поэтому Эмме поняла, что он говорит чистую горькую правду. – Человек, позабывший, что такое свобода, не может к ней стремиться – хоть вслух может проклинать свое рабство. Посмотри на себя! – он, остановившись, встряхнул Эмме с неожиданной грубостью. – Ты провела не так уж много времени с нами, но, к несчастью, с тобой заговорил сам король… Он стар и хитер, и ты молодец, что продержалась так долго. Но напоследок он все же сумел ранить твой разум, и ты сейчас готова отказаться от своей прежней жизни, от родных, от людского мира, хоть знаешь теперь, как жестоки обычаи Холма…
-Я помнила, что хочу помочь тебе, - сказала Эмме чуть растерянно. – И делала все для этого…
-Ты поможешь мне, если уйдешь отсюда до рассвета! Думай об этом, не забывай ни на мгновение!
-Но что, если… - прошептала Эмме. – Что, если король прав и я возвращаюсь туда, где меня никто не ждет? Где меня обвинят… осудят…
-Это морок, обман! – Иво почти кричал, то ли зло, то ли умоляюще, продолжая тянуть ее за руку. – Очнись! Этого он и добивался! Чтобы ты сама, по своей воле отказалась от своего мира, осталась с нами – или приходила как можно чаще, позабыв о границах, как будто их нет. Ведь эту милость он пожаловал тебе, подарив свое кольцо?
-Да, но…
-Послушай, Эмме! – хоть они были одни на лесной тропе, Иво понизил голос и теперь вновь торопливо шептал, невольно косясь и оглядываясь. – У нас нет времени на долгие объяснения, тем более что я и сам не знаю, в чем именно кроется подвох… Но ты должна вспомнить: я много раз повторял, что ты должна держаться подальше от Холма и от нас, его обитателей. Поверь, я говорил это не со зла и вовсе не потому, что не желаю с тобой видеться, - он запнулся, словно хотел прибавить что-то еще, но, пересилив себя, продолжил. - Ты хотела знать, что за тайна стоит за твоим заклятием. Но может оказаться так, что оно предназначено беречь эту тайну… и тебя вместе с ней.
- О чем ты говоришь? – мысли Эмме путались, она задыхалась от нескончаемого бега сквозь лес, от тяжести золота и бархата. – Если есть опасность… то я должна знать…
-Да ведь опасность – это мы! – хромой принц обернулся к ней, и она увидела, что его лицо искажено яростью, схожей с той, что она сама недавно испытывала: беспомощность пред лицом злой силы, желающей забавляться, ставить издевательские подножки жертвам перед тем, как расправиться с ними. – Недаром никто из нас не может заглянуть под личину – или что там искусно прячет твою истинную сущность? Так оно и должно было оставаться – эти чары превосходны, непревзойденны, раз уж сам Йоссе ничего в них не смыслит! Тебя хотели уберечь от встреч с нами, но каждый раз, как ты сама делаешь шаг навстречу – в стенах твоего укрытия появляется уязвимость, крошечная трещина. Я заподозрил это в тот самый миг, как твое кольцо стало золотым, стоило ему только перейти ко мне. И мой отец, к несчастью, понял сегодня то же самое, ведь он повидал куда больше магии на своем веку, чем все мы, вместе взятые… К прежним клятвам, связавшим тебя с двором Холма, он сегодня добавил еще множество обязательств, представив их как награду. Каждый раз, как ты поступала согласно обычаям Холма – принимала приглашение или получала жалованье за верную службу – в защитных чарах появлялась червоточина. Каждая из королевских милостей будет исподволь разрушать твое охранное заклятие – ведь ты добровольно соглашалась на все, от чего оно тебя берегло, - а Его Величество будет придумывать новые и новые милости, терпеливо ожидая, пока силы оберега окончательно истощатся. В конце концов маски падут, и ты окажешься в полной власти короля. И ни мне, ни проклятому Йоссе – о, я видел это по его лицу! – пока что невдомек, зачем отец затеял эту игру…
Глава 28
И вот он отправился в Каппаг таким легким шагом да еще вприпрыжечку, словно всю свою жизнь был плясуном. Никто из встречных не узнавал его без горба, и ему стоило великого труда убедить их, что он – это он, хотя, по правде говоря, то был уже не он, во всяком случае, если говорить о красоте.
«Нокграфтонская легенда», ирландская народная сказка
Зябким осенним утром Эмме вернулась в родную деревню, бесшумно появившись из тумана на околице, как призрак. Она медленно и спокойно шествовала к дому Госбертов, не заботясь о том, что ее чересчур длинный алый с золотом плащ пачкается о землю, а босые ноги ступают по ледяной осенней воде. Погода стояла безветренная, и в утренней тиши было слышно, как нежно звенят бесчисленные драгоценные украшения, которыми она была покрыта с с головы до пят. Несколько деревенских жителей, начавших с рассветом трудиться во дворах, заметили ее появление. В испуге и растерянности они принялись звать своих домашних, а те, в свою очередь, переполошили сонных соседей – и не успела Эмме миновать половину улицы, как вся деревня уже была на ногах. «Что-то странное вышло из лесу!..» – шептали люди друг другу, испуганно затаившись за своими покосившимися заборами и показывая пальцами вслед Эммелин, которая кроваво-красным пятном светилась в тумане. Наконец, кто-то сообразил, что алый призрак идет к дому Госбертов и воскликнул: «Да не пропавшая ли это девчонка вернулась?!» - и тут же все, кто услышал эти слова, загомонили: «Да, да! Это она, Черная Эмме!».
Алинор Госберт, словно предчувствуя некое важное событие, вышла за ворота своего подворья как раз в то время, когда Эммелин, собрав за спиной немалую толпу любопытных, приблизилась к дому родни. Тетка и племянница замерли напротив друг друга: лицо Эмме было отстраненным, как будто она спала с открытыми глазами, а Алинор, напротив, напряженно всматривалась в утреннюю гостью с растущей тревогой.
-Эмме, ты ли это? – наконец спросила она с сомнением.
Эммелин, помедлив, утвердительно кивнула головой.
-Джассоп! Джассоп!!! – закричала Алинор, оглядываясь на дом. – Иди быстрее сюда!.. – но в голосе ее все еще звучали нотки растерянности, да и сказать вслух: «Эмме вернулась!» она отчего-то не решилась.
Эммелин тем временем тронулась с места – зашелестел плащ, зазвенели золотые подвески и браслеты, - и всего мужества тетушки Алинор едва хватило, чтобы не броситься наутек. Что-то в лице вернувшейся племянницы заметно пугало тетушку Госберт.
-Эмме… Это точно ты? – Алинор нерешительно протянула руку вперед, но тут же отдернула назад. – Я не узнаю тебя! Это словно и ты, и нет… Джассоп!.. – она вцепилась в мужа, подбежавшего к ней. – Посмотри-ка! Это она? Вроде бы все черты ее – и глаза, и нос, и рот… Но лицо отчего-то кажется совсем другим!
Дядюшка Госберт, взволнованный едва ли не больше жены, недоверчиво уставился на Эммелин, чумазое лицо которой обрамляли спутанные грязные волосы и бесчисленные золотые нити.
-Не могу понять, - прошептал он краем рта. – Перед глазами как будто все плывет и двоится. Это и она, и нет! Но посмотри, сколько на ней золота! И какой плащ! Где бы наша Эмме это все взяла?!
-Я Эммелин, даже не сомневайтесь! - сказала девушка, гордо вскинув голову, и прозвучало это так уверенно, что дядюшка с тетушкой пристыженно переглянулись. – Я вернулась домой. А это все – мое жалованье за добрую службу в Холме!
Чуткие уши деревенских зевак ловили каждое слово ничуть не хуже, чем это было заведено у лесного простонародья на королевском празднике. «Это и впрямь она! - зашептались люди, с восторгом и опаской глазея на алый с золотом плащ. – Что же это за служба, за которую так щедро платят? Сосед Джулс – и тот принес с собой меньше!»
-Так это все-таки проказы лесных господ! – вскричала Алинор, утирая передником повлажневшие от волнения глаза. – Вот же поганцы! Тебя, должно быть, околдовали, и оттого ты так переменилась…
Тут она, совсем позабыв, как сама строго запрещала домашним всякие упоминания колдовства и дивного народца, склонилась к мужу и тихонько шепнула ему на ухо: «Не стала бы нечисть ее подменивать, чтобы прислать с эдаким богатством, ведь так? Если присмотреться – это все же наша Эмме, взгляд уж точно прежний!» - и Джассоп, для порядка еще немного посомневавшись, согласно кивнул: в главном племянница не переменилась.
А тетушка Госберт уже обнимала Эмме, хоть для этого ей, честно сказать, потребовалось сделать над собой немалое усилие – изменившийся облик племянницы все еще внушал ей безотчетный страх.
-Ох, милая! Мы уж думали, что никогда тебя не увидим! Пойдем в дом побыстрее! – она сурово махнула рукой в сторону гудящей толпы односельчан. – Расходитесь, добрые люди! Имейте снисхождение – девочка едва жива, а вы тычете в нее пальцами, как будто пришли на ярмарку…
И, поддерживая Эмме под локоть, она торопливо увела ее в дом, где тоже царил переполох – кузины и кузены, слуги и служанки прилипли к окнам и дверям, чтобы хоть краем глаза подсмотреть, какой на этот раз вернулась из лесу Эммелин. Позже все они говорили друг другу ровно то же самое, что сказала тетушка Госберт: и рост, и стать, и нос, и подбородок, и цвет глаз – все осталось прежним, однако отчего-то складывалось в непривычный облик, и, признаться, что-то в нем притягивало взгляды. Теперь никто не назвал бы Черную Эмме невзрачной, и старшие кузины между собой решили, что господа из Холма наградили Эммелин не только золотом, но и чарами красоты – в меру своих возможностей, разумеется, ведь не каждый изъян подлежит полному исправлению волшебным путем!
Но, прежде чем все пришли к столь лестным для Эмме заключениям, тетушке Госберт пришлось немало потрудиться, чтобы отмыть племянницу от сажи, грязи и засохшей патоки.
-Где же эти изверги тебя держали, бедное дитя? – повторяла Алинор, выпутывая из липких, сбившихся в колтуны волос драгоценные шпильки, снимая подвеску за подвеской. – Сколько синяков, сколько царапин! Ох… Боюсь, волосы придется остричь – их не распутать…
Но Эмме лишь пожимала плечами, не выказывая никакого огорчения, и отвечала, что все это – дела минувшие, а волосы вскоре отрастут. Сколько бы дней не миновало с той поры, как она вернулась из лесу, в голосе ее звучала прежняя отстраненность. Алинор в расстройстве говорила, что зачастую Эмме говорит, вовсе не вдумываясь в смысл своих слов, ведь все ее мысли на самом деле сосредоточились на чем-то тайном и страшном - о чем не стоило знать ни тетушке, ни прочим родственникам.
-Бедняжка перенесла там, в проклятом лесу, немало мучений, - вздыхала Алинор. – Как будто одного раза было мало! Теперь ей уж точно не стать прежней. Лишь бы не оказалось, что она окончательно повредилась в уме…
Золото и драгоценности, а также плащ, в котором Эмме вернулась домой, Алинор сразу же спрятала в сундук под замок, не дав своим изнывающим от любопытства дочерям даже пальцем прикоснуться к прекрасным вещицам.
-…Подальше от жадных глаз и праздных рук! – строго объявила она, приказав, чтобы сундук отнесли в ее с мужем спальню.
Однако в первую же ночь волшебное золото учинило страшный переполох, трезвоня на все лады. Тяжелый сундук дрожал и беспокойно подпрыгивал на месте, как будто внутри него сидело что-то живое и весьма недовольное. Алинор, до сей поры не терпевшая в своем доме непослушания, самую малость побледнела от страха, но затем гневно нахмурилась, словно размышляя, как обуздать магию, так невежливо ведущую себя в гостях.
-Пусть его поставят у кровати Эмме! – взмолился Джассоп Госберт, у которого от страха зуб на зуб не попадал. – Должно быть, волшебное богатство не желает с ней расставаться! Ох, отнести бы его в лес и закопать там, подальше от дома, да только ведь с него станется откопаться и прискакать обратно под самые ворота…
