были закрыты, и деятельность куртизанок запрещена? Как получила пропуск, по которому свободно добиралась в любой район города? Почему согласилась обучать жизни в Венеции их с Павлом? Каков её интерес в этой игре?
В какой-то момент синьора Серафина обмолвилась, что отправила прочь из чумной Венеции, на терраферма, где у неё была большая вилла, всех работавших у неё девиц. А сама осталась в городе. И снова вопрос: почему?
Этот вопрос Магдалена решилась задать, и получила безмятежный ответ:
- Мне не понравилось то, что случилось с домом Вероники Франко . Я переболела в самом начале эпидемии, и Мадонна даровала мне выздоровление, - тут Серафина перекрестилась. – Всем известно, что выздоровевшие после чумы больше не заразятся. Вы ведь видели чёрные лодки, которые днём и ночью собирают заболевших? Ну вот, на них работают или каторжники, или pizzicamorti, те, кто пережил болезнь.
«Угу, - Магдалена не стала возражать вслух. - Вот только чума – не вирус, а бактерия, Yersinia pestis, будь она проклята. А бактериальная инфекция не даёт иммунитета. Разве что короткий, на несколько месяцев. Но тебе ж этого не скажешь, ты же всё равно не поверишь!»
Были вопросы более важные, но их и Магдалена, и Павел задавали очень осторожно, чтобы не дать понять Серафине, что особо они интересуются действиями властей по предотвращению дальнейшего распространения болезни. Совсем скоро они должны будут выйти из своего «учебного лагеря» и начать жить. Вряд ли Орацио мог потребовать, чтобы его невероятные гости отказались лечить того, кому они смогут помочь, а значит, нужно приспособиться. Магдалена, конечно, надеялась хоть чуть-чуть подсказать этим самым властям, намекнуть на противоэпидемические меры, но захотят ли её услышать?
Серафина ничего не скрывала, но знала только то, что касалось её непосредственно. Ну, к примеру, о доставке продуктов она рассказывала в мельчайших деталях: как лодочники развозят по городу хлеб, сыр и вино, лекарства и письма, передавая всё это в корзинах на длинных шестах, что оплачивает продукты и работу лодочников Венеция, а для горожан они бесплатны. О том, как обеззараживаются питьевые колодцы, в которые собирается дождевая вода, тоже знала во всех подробностях. О варке териака - всё, вплоть до того, что именно входит в состав знаменитого снадобья. А вот когда Магдалена поинтересовалась именами врачей, которые лечат венецианцев и следят за выполнением карантинных правил, синьора Сараджио замялась и вспомнила только два имени: доктора Поццо, заразившегося и умершего в первые месяцы эпидемии, и доктора Донцеллини, которого несколько дней назад выпустили из тюрьмы.
Не сказала Серафина и о том, как она получила свой пропуск. Просто покачала головой.
- Вам мой способ не подойдёт!
После её ухода Павел спросил:
- Магдалена Михайловна, а зачем вам фамилии здешних врачей? Вы ж слышали, у них самое сильное средство – этот, прости господи, териак.
- Павел Юлианович, вроде бы мы с вами пару дней назад говорили об истории медицины, а? Было такое? - ласково спросила Магдалена.
Так ласково, что у Павла разом заныли все зубы и зачесалось левое ухо, что является предзнаменованием грядущих неприятностей. Это он знал точно, ещё с детства, с попытки взорвать школьный кабинет химии, как раз за левое ухо его мама и вела домой.
- Говорили! – ответил он бодро.
- Тогда вы должны помнить историю венецианской чумы и врачей, принимавших участие в лечении горожан. Помните?
- Нет, - признался Павел. – То есть, что-то помню, всё равно не понимаю, к чему вопрос.
- А имя Джироламо Меркуриале вам ни о чём не говорит?
- Джироламо Меркуриале… Ах, чёрт! «Трактат о чуме»? Ну точно, он потребовал отмены карантина, решив, что это вовсе не чума…
Магдалена кивнула и невесело сказала:
- К тому моменту, когда он приедет, заболеваемость дойдёт до минимума как раз-таки благодаря карантину, обеззараживанию и прочему, что предпринимает республика. Если я правильно помню, приедет он сюда летом…
- Вот сейчас я всё вспомнил и сопоставил! – Павел даже не заметил, что перебил профессора. – Он приедет в июне, по его требованию отменят карантин, и к августу люди начнут умирать массово. Меркуриале испугается и удерёт в Падую, где и напишет этот самый трактат. Собственно, смерть Орацио и самого Тициана именно от этой новой вспышки и произойдёт.
- Или не произойдёт, если мы с вами сумеем предотвратить его приглашение, - Магдалена прошлась по комнате… вернее, попыталась пройтись, запуталась в юбках и упала бы, если бы Павел её не подхватил. – Спасибо, - она кивнула и продолжила. – Я предлагаю следующий вариант: нужно узнать всё о трёх нобилях, руководящих ведомством здравоохранения – не только имена, но и достоинства, слабости, состояние здоровья…
- Имена я знаю. Спросил у Марко, он мне написал. Сейчас, минуточку! – Павел выскочил из гостиной, где они остались после ухода Серафины.
Магдалена подошла к окну, раскрытому настежь по случаю солнечного и тёплого дня. Взглянула на канал и отшатнулась: мимо проплывала большая, метров двадцать длиной, лодка, до черноты вымазанная смолой. На носу и корме развевался жёлтый флаг, а грузовая палуба была накрыта парусиной. Под парусиной горой лежал жуткий груз, тела тех, кто умер от чумы…
- Что ж это они днём-то везут, - пробормотала Магдалена, прикусив губу.
Даже ей, опытному медику, видавшему всякое, стало не по себе при виде этого скорбного судна, ладьи Харона шестнадцатого века…
Лодка ползла медленно, словно гигантский слизняк. Вернувшийся Павел сходу оценил бледность профессора Покровский, вид на канал, барку, пару прижавшихся к стенам гондол, и решительно закрыл окно.
- Сядьте, Магдалена Михайловна, - сказал он. – Вот, я принёс свой блокнот, сейчас найду вам нужную страницу и позову Джанни. Пусть зажжёт свечи и камин растопит, вы, похоже, замёрзли.
Магдалена не ответила. Она смотрела на страницу, где чётким почерком были записаны три имени: Дзуанне Филиппо Ренье, Альвизе Дзен, Джакомо Фускарини. Смотрела и не видела, потому что перед глазами всё ещё стояла чёрная неуклюжая барка с жёлтым флагом.
Слуга зажёг свечи, они не растворили полутьму комнаты полностью, но как-то разогнали её по углам. Пламя в камине весело заплясало, на треножнике возле него возник знакомый уже кувшин с подогретым напитком, а на столе – блюдо с горкой булочек, тарелка с сыром и с засахаренными фруктами.
- Джанни, а нет ли чего-нибудь несладкого? – спросила Магдалена.
- Минуту, синьора, - ответил он невозмутимо, и вскоре и в самом деле принёс блюдо с зажаренными в кляре мелкими осьминогами.
- Постойте, Джанни! Присядьте, - Магдалена показала на кресло напротив.
Слуга покачал головой.
- Благодарю, синьора, но я лучше постою.
- Ну… как угодно! Скажите, Джанни, как давно вы живёте в Венеции?
- Вот уже несколько лет, синьора, с тех пор, как синьор Орацио взял меня на службу.
- А родились вы где?
- В Константинополе, синьора. Мои родители родом с острова Крит, я грек по происхождению.
- Ах, вот как? – Магдалена задумчиво смотрела на слугу – рослого, сероглазого и светловолосого. – С Крита. Истинный дориец, надо полагать…
- Можно сказать и так, - Джанни оставался невозмутим, словно бронзовый Бартололомео Коллеони.
- Скажите, а вы разбираетесь в венецианских хитросплетениях?
- Никто в этом не разбирается… кроме, может быть, нескольких consigliere .
- Нескольких? То есть, вы не имеете в виду советника дожа?
- Нет, синьора. Советники есть во всех государственных структурах республики, но сейчас главным можно назвать синьора Корнелио Морелло, Главного секретаря магистрата здравоохранения. Он выписывает санитарные паспорта судам, купцам, путешественникам и товарам, он фиксирует постановления магистрата и контролирует глашатаев, объявляющих эти постановления на площадях города, он собирает сведения о болезнях в Константинополе, Александрии и портах Леванта, - помолчав, Джанни добавил. - Он ведёт Книгу Мёртвых.
У Магдалены словно кусочком льда провели по хребту.
Павел повёл плечами, придвинулся к камину и сказал:
- Спасибо, Джанни.
- Вы хотите узнать что-то ещё, синьоры?
- Хотим, - ответила Магдалена медленно, словно взвешивая каждое слово. – Но прежде скажите, может быть, у вас есть какие-нибудь… личные желания?
- Да, синьора, есть, - Джанни глядел ей прямо в глаза, и на мгновение Магдалене показалось, что этого человека она знает, что он столь же не имеет отношения к Серениссиме, сколь и она сама, что видела она его в Москве месяц, год или десять лет назад.
Он моргнул, и наваждение исчезло.
- Какое же желание у вас есть, чтобы мы могли его исполнить?
- Я хотел бы, чтобы синьор Орацио остался в живых, не умер от чумы. Чтобы вы, спасая его, хоть на миг подумали о том, что это моё желание, - он поклонился. – Если на то будет ваша милость, синьора. Я могу идти?
- Да. Идите…
Когда за слугой закрылась дверь, Магдалена налила себе подогретого вина и залпом осушила бокал. Павел сделал то же самое, с той лишь разницей, что не влил глинтвейн в себя, словно воду, а пил по глотку. На лице же его было написано явственное борение чувств: сомнения, восторга и громадного изумления.
- Магдалена Михайловна…
- А?
- Мне показалось… Да нет, не может этого быть!
- Мне тоже, Павел Михайлович, - тяжело уронила она. – Мне тоже показалось. Но даже если Джанни, слуга синьора Орацио Вечеллио, прошёл по тому же пути, что и мы, он никогда в этом не признается…
День шёл за днём.
Марко из своей комнаты не выходил, но три-четыре раза в день получал письма. Их привозили на лодке, клали в корзину и поднимали длинным шестом к окну. По дому распространялся запах уксуса, каких-то трав и гари: письма, как и деньги, и вёдра для воды, полагалось дезинфицировать.
Лечение пневмонии продолжалось. Павел делал Марко инъекции каждые шесть часов, пока, примерно на третьи сутки, Джанни не предложил доверить шприц ему. Подумав, Павел согласился, посмотрел на недрогнувшую руку слуги и остался доволен.
Орацио не появлялся. К Магдалене и Павлу приходила только синьора Сараджио, ну и, конечно, Джанни постоянно был где-то рядом. Иногда Магдалене казалось, что она только подумала о вопросе, который хотела бы ему задать, а он уже появлялся на пороге гостиной. Ещё она отметила для себя, что Джанни никогда не подходил слишком близко, словно знал о воздушно-капельной инфекции.
С Павлом она этого больше не обсуждала.
Ещё поблизости была Бенетта. Её приодели, и в новом платье, из-под которого выглядывал воротник белой камизы, в аккуратном фартуке и белоснежном чепце она даже выглядела почти хорошенькой. Для того, чтобы стать хорошенькой окончательно, Бенетте нужно было слегка отъесться.
Очень мешали жить сны. По ночам, когда сжалившийся над ней Оле-Лукойе раскрывал свой разноцветный зонтик, Магдалена оказывалась в своей квартире, в одной из больниц, где консультировала, на учёном совете или чьей-то защите, словом, в своей нормальной обычной жизни. Утром раздавался голосок Бенетты, зонтик закрывался, и вокруг снова была Венеция. Магдалене казалось, что внутри у неё смёрзся тяжёлый ком, в который она прятала тоску по обыденности и страх, что никогда больше не вернётся к самой себе. Не отопрёт дверь кабинета, не включит компьютер, не переругается насмерть с главврачом, не привезёт цветы на могилу родителей, не услышит ворчание уборщицы Фаины Петровны на тех, которые «ходют по мытому»…
По осунувшейся тоскливой физиономии Павла она понимала, что у молодого человека ощущения примерно те же. Только у него ещё плюсовалась тоска по родителям, вполне активным, работающим по контракту где-то в дальних краях. Один только раз у него вырвалось:
- Дурак я! Даже фотографию мамы и папы с собой не носил, сейчас бы хоть посмотрел…
Молча Магдалена сжала его локоть. Сказать было нечего…
Всё было спокойно, словно закипающая вода под слоем масла.
И как-то утром она закипела.
Магдалена и Павел завтракали в гостиной с видом на Гранд-канал. День был пасмурный, моросил мелкий дождик, поэтому окна были закрыты. Сквозь круглые зеленоватые стёклышки не было видно ни дворца напротив, ни редких лодок, ни серого низкого неба. Увы, даже самое живое воображение не позволяло представить себе, что там, за окном… ну, например, Садовое кольцо. Или Тверская. Или Пироговка, эх…
Собственно завтрак закончился, и Магдалена понемногу, мелкими глотками пила компот, который кухарка сварила из айвы, изюма и чернослива. Спасибо нужно было сказать Джанни, который не только сразу понял, чего именно хочет гостья, но и сумел втолковать это немолодой женщине.
Магдалена протянула руку к колокольчику, чтобы вызвать Бенетту и разрешить убрать со стола, когда дверь распахнулась. На пороге нарисовался Орацио. Он бросил Джанни перчатки и только что содранную с лица маску, широкими шагами подошёл к столу, налил себе стакан воды и жадно выпил. Потом сказал:
- Собирайтесь. Отцу стало хуже. Я достал для вас пропуска, так что внутри сестьере Каннареджо вы сможете передвигаться.
Магдалена не пошевелилась.
- Сядьте, синьор Орацио, - сказала она негромко. – Сейчас Джанни подаст вам салфетку, чтобы протереть руки и лицо. Состояние синьора Тициано Вечеллио не ухудшилось катастрофически? Значит, у вас есть час, чтобы отдышаться. Коротко расскажите, что нового произошло, потом мы переоденемся и будем готовы отправиться с вами. А, вот и салфетка!
Джанни и в самом деле внёс на подносе несколько сложенных стопкой льняных салфеток, смоченных кипятком с уксусом и травами, и, слегка поклонившись, подал их Орацио. Тот протёр лицо, потом руки… и с удивлением посмотрел на Магдалену.
- А это приятно!
- Да, именно так. Рассказывайте, - она кивнула Павлу, и тот взялся за свой неизменный блокнот.
- Отцу стало хуже, - повторил Орацио.
- Да, это мы услышали. Руки или желудок?
- В том-то и дело, что и то, другое! Пару дней назад он решил, что вернётся к работе и взялся за «Святого Себастьяна». Но… пальцы всё ещё болят, хотя после приёма экстракта безвременника по вашим рекомендациям и стало лучше. Поэтому он писал пальцами, работал над фоном. А сегодня утром внезапно возникла сильная боль в животе, металлический привкус во рту, сильное расстройство пищеварения… И боль в руках вернулась.
- Кашель, рвота, удушье? – перехватил разговор Павел. – Расстройство поведения, галлюцинации, может быть? Отёки?
- Да… Да, всё так.
- Скажите, а среди красок, которыми он пользуется, есть что-то на основе мышьяка?
- Да… - Орацио смотрел с удивлением. – Конечно, аурипигмент . Ну, золотая краска для отделки, скажем, плаща Мадонны.
- Но для «Святого Себастьяна» ведь аурипигмент не используется?
- Отец пишет ещё несколько работ, но мне неизвестно, над чем в какой момент он работает.
- Понятно, - Павел встал. – Магдалена Михайловна, идёмте собираться. Опять начинается другая жизнь.
Это была вовсе не гондола, которую Магдалена подсознательно ожидала, а довольно большая и на вид неуклюжая грузовая лодка.
- Прошу простить, синьоры, но это удобнее, - с некоторым смущением сказал Орацио. – В нормальные времена мы с вами поплыли бы на гондоле, а багаж и слуг отправили следом, но… пропуск на вашу служанку я получить никак не мог.
В какой-то момент синьора Серафина обмолвилась, что отправила прочь из чумной Венеции, на терраферма, где у неё была большая вилла, всех работавших у неё девиц. А сама осталась в городе. И снова вопрос: почему?
Этот вопрос Магдалена решилась задать, и получила безмятежный ответ:
- Мне не понравилось то, что случилось с домом Вероники Франко . Я переболела в самом начале эпидемии, и Мадонна даровала мне выздоровление, - тут Серафина перекрестилась. – Всем известно, что выздоровевшие после чумы больше не заразятся. Вы ведь видели чёрные лодки, которые днём и ночью собирают заболевших? Ну вот, на них работают или каторжники, или pizzicamorti, те, кто пережил болезнь.
«Угу, - Магдалена не стала возражать вслух. - Вот только чума – не вирус, а бактерия, Yersinia pestis, будь она проклята. А бактериальная инфекция не даёт иммунитета. Разве что короткий, на несколько месяцев. Но тебе ж этого не скажешь, ты же всё равно не поверишь!»
Были вопросы более важные, но их и Магдалена, и Павел задавали очень осторожно, чтобы не дать понять Серафине, что особо они интересуются действиями властей по предотвращению дальнейшего распространения болезни. Совсем скоро они должны будут выйти из своего «учебного лагеря» и начать жить. Вряд ли Орацио мог потребовать, чтобы его невероятные гости отказались лечить того, кому они смогут помочь, а значит, нужно приспособиться. Магдалена, конечно, надеялась хоть чуть-чуть подсказать этим самым властям, намекнуть на противоэпидемические меры, но захотят ли её услышать?
Прода от 09.06.2026, 13:32
Серафина ничего не скрывала, но знала только то, что касалось её непосредственно. Ну, к примеру, о доставке продуктов она рассказывала в мельчайших деталях: как лодочники развозят по городу хлеб, сыр и вино, лекарства и письма, передавая всё это в корзинах на длинных шестах, что оплачивает продукты и работу лодочников Венеция, а для горожан они бесплатны. О том, как обеззараживаются питьевые колодцы, в которые собирается дождевая вода, тоже знала во всех подробностях. О варке териака - всё, вплоть до того, что именно входит в состав знаменитого снадобья. А вот когда Магдалена поинтересовалась именами врачей, которые лечат венецианцев и следят за выполнением карантинных правил, синьора Сараджио замялась и вспомнила только два имени: доктора Поццо, заразившегося и умершего в первые месяцы эпидемии, и доктора Донцеллини, которого несколько дней назад выпустили из тюрьмы.
Не сказала Серафина и о том, как она получила свой пропуск. Просто покачала головой.
- Вам мой способ не подойдёт!
После её ухода Павел спросил:
- Магдалена Михайловна, а зачем вам фамилии здешних врачей? Вы ж слышали, у них самое сильное средство – этот, прости господи, териак.
- Павел Юлианович, вроде бы мы с вами пару дней назад говорили об истории медицины, а? Было такое? - ласково спросила Магдалена.
Так ласково, что у Павла разом заныли все зубы и зачесалось левое ухо, что является предзнаменованием грядущих неприятностей. Это он знал точно, ещё с детства, с попытки взорвать школьный кабинет химии, как раз за левое ухо его мама и вела домой.
- Говорили! – ответил он бодро.
- Тогда вы должны помнить историю венецианской чумы и врачей, принимавших участие в лечении горожан. Помните?
- Нет, - признался Павел. – То есть, что-то помню, всё равно не понимаю, к чему вопрос.
- А имя Джироламо Меркуриале вам ни о чём не говорит?
- Джироламо Меркуриале… Ах, чёрт! «Трактат о чуме»? Ну точно, он потребовал отмены карантина, решив, что это вовсе не чума…
Магдалена кивнула и невесело сказала:
- К тому моменту, когда он приедет, заболеваемость дойдёт до минимума как раз-таки благодаря карантину, обеззараживанию и прочему, что предпринимает республика. Если я правильно помню, приедет он сюда летом…
- Вот сейчас я всё вспомнил и сопоставил! – Павел даже не заметил, что перебил профессора. – Он приедет в июне, по его требованию отменят карантин, и к августу люди начнут умирать массово. Меркуриале испугается и удерёт в Падую, где и напишет этот самый трактат. Собственно, смерть Орацио и самого Тициана именно от этой новой вспышки и произойдёт.
- Или не произойдёт, если мы с вами сумеем предотвратить его приглашение, - Магдалена прошлась по комнате… вернее, попыталась пройтись, запуталась в юбках и упала бы, если бы Павел её не подхватил. – Спасибо, - она кивнула и продолжила. – Я предлагаю следующий вариант: нужно узнать всё о трёх нобилях, руководящих ведомством здравоохранения – не только имена, но и достоинства, слабости, состояние здоровья…
- Имена я знаю. Спросил у Марко, он мне написал. Сейчас, минуточку! – Павел выскочил из гостиной, где они остались после ухода Серафины.
Магдалена подошла к окну, раскрытому настежь по случаю солнечного и тёплого дня. Взглянула на канал и отшатнулась: мимо проплывала большая, метров двадцать длиной, лодка, до черноты вымазанная смолой. На носу и корме развевался жёлтый флаг, а грузовая палуба была накрыта парусиной. Под парусиной горой лежал жуткий груз, тела тех, кто умер от чумы…
- Что ж это они днём-то везут, - пробормотала Магдалена, прикусив губу.
Даже ей, опытному медику, видавшему всякое, стало не по себе при виде этого скорбного судна, ладьи Харона шестнадцатого века…
Лодка ползла медленно, словно гигантский слизняк. Вернувшийся Павел сходу оценил бледность профессора Покровский, вид на канал, барку, пару прижавшихся к стенам гондол, и решительно закрыл окно.
- Сядьте, Магдалена Михайловна, - сказал он. – Вот, я принёс свой блокнот, сейчас найду вам нужную страницу и позову Джанни. Пусть зажжёт свечи и камин растопит, вы, похоже, замёрзли.
Магдалена не ответила. Она смотрела на страницу, где чётким почерком были записаны три имени: Дзуанне Филиппо Ренье, Альвизе Дзен, Джакомо Фускарини. Смотрела и не видела, потому что перед глазами всё ещё стояла чёрная неуклюжая барка с жёлтым флагом.
Слуга зажёг свечи, они не растворили полутьму комнаты полностью, но как-то разогнали её по углам. Пламя в камине весело заплясало, на треножнике возле него возник знакомый уже кувшин с подогретым напитком, а на столе – блюдо с горкой булочек, тарелка с сыром и с засахаренными фруктами.
- Джанни, а нет ли чего-нибудь несладкого? – спросила Магдалена.
- Минуту, синьора, - ответил он невозмутимо, и вскоре и в самом деле принёс блюдо с зажаренными в кляре мелкими осьминогами.
- Постойте, Джанни! Присядьте, - Магдалена показала на кресло напротив.
Слуга покачал головой.
- Благодарю, синьора, но я лучше постою.
- Ну… как угодно! Скажите, Джанни, как давно вы живёте в Венеции?
- Вот уже несколько лет, синьора, с тех пор, как синьор Орацио взял меня на службу.
- А родились вы где?
- В Константинополе, синьора. Мои родители родом с острова Крит, я грек по происхождению.
- Ах, вот как? – Магдалена задумчиво смотрела на слугу – рослого, сероглазого и светловолосого. – С Крита. Истинный дориец, надо полагать…
- Можно сказать и так, - Джанни оставался невозмутим, словно бронзовый Бартололомео Коллеони.
- Скажите, а вы разбираетесь в венецианских хитросплетениях?
- Никто в этом не разбирается… кроме, может быть, нескольких consigliere .
- Нескольких? То есть, вы не имеете в виду советника дожа?
- Нет, синьора. Советники есть во всех государственных структурах республики, но сейчас главным можно назвать синьора Корнелио Морелло, Главного секретаря магистрата здравоохранения. Он выписывает санитарные паспорта судам, купцам, путешественникам и товарам, он фиксирует постановления магистрата и контролирует глашатаев, объявляющих эти постановления на площадях города, он собирает сведения о болезнях в Константинополе, Александрии и портах Леванта, - помолчав, Джанни добавил. - Он ведёт Книгу Мёртвых.
У Магдалены словно кусочком льда провели по хребту.
Павел повёл плечами, придвинулся к камину и сказал:
- Спасибо, Джанни.
- Вы хотите узнать что-то ещё, синьоры?
- Хотим, - ответила Магдалена медленно, словно взвешивая каждое слово. – Но прежде скажите, может быть, у вас есть какие-нибудь… личные желания?
- Да, синьора, есть, - Джанни глядел ей прямо в глаза, и на мгновение Магдалене показалось, что этого человека она знает, что он столь же не имеет отношения к Серениссиме, сколь и она сама, что видела она его в Москве месяц, год или десять лет назад.
Он моргнул, и наваждение исчезло.
- Какое же желание у вас есть, чтобы мы могли его исполнить?
- Я хотел бы, чтобы синьор Орацио остался в живых, не умер от чумы. Чтобы вы, спасая его, хоть на миг подумали о том, что это моё желание, - он поклонился. – Если на то будет ваша милость, синьора. Я могу идти?
- Да. Идите…
Когда за слугой закрылась дверь, Магдалена налила себе подогретого вина и залпом осушила бокал. Павел сделал то же самое, с той лишь разницей, что не влил глинтвейн в себя, словно воду, а пил по глотку. На лице же его было написано явственное борение чувств: сомнения, восторга и громадного изумления.
- Магдалена Михайловна…
- А?
- Мне показалось… Да нет, не может этого быть!
- Мне тоже, Павел Михайлович, - тяжело уронила она. – Мне тоже показалось. Но даже если Джанни, слуга синьора Орацио Вечеллио, прошёл по тому же пути, что и мы, он никогда в этом не признается…
Прода от 11.06.2026, 19:24
***
День шёл за днём.
Марко из своей комнаты не выходил, но три-четыре раза в день получал письма. Их привозили на лодке, клали в корзину и поднимали длинным шестом к окну. По дому распространялся запах уксуса, каких-то трав и гари: письма, как и деньги, и вёдра для воды, полагалось дезинфицировать.
Лечение пневмонии продолжалось. Павел делал Марко инъекции каждые шесть часов, пока, примерно на третьи сутки, Джанни не предложил доверить шприц ему. Подумав, Павел согласился, посмотрел на недрогнувшую руку слуги и остался доволен.
Орацио не появлялся. К Магдалене и Павлу приходила только синьора Сараджио, ну и, конечно, Джанни постоянно был где-то рядом. Иногда Магдалене казалось, что она только подумала о вопросе, который хотела бы ему задать, а он уже появлялся на пороге гостиной. Ещё она отметила для себя, что Джанни никогда не подходил слишком близко, словно знал о воздушно-капельной инфекции.
С Павлом она этого больше не обсуждала.
Ещё поблизости была Бенетта. Её приодели, и в новом платье, из-под которого выглядывал воротник белой камизы, в аккуратном фартуке и белоснежном чепце она даже выглядела почти хорошенькой. Для того, чтобы стать хорошенькой окончательно, Бенетте нужно было слегка отъесться.
Очень мешали жить сны. По ночам, когда сжалившийся над ней Оле-Лукойе раскрывал свой разноцветный зонтик, Магдалена оказывалась в своей квартире, в одной из больниц, где консультировала, на учёном совете или чьей-то защите, словом, в своей нормальной обычной жизни. Утром раздавался голосок Бенетты, зонтик закрывался, и вокруг снова была Венеция. Магдалене казалось, что внутри у неё смёрзся тяжёлый ком, в который она прятала тоску по обыденности и страх, что никогда больше не вернётся к самой себе. Не отопрёт дверь кабинета, не включит компьютер, не переругается насмерть с главврачом, не привезёт цветы на могилу родителей, не услышит ворчание уборщицы Фаины Петровны на тех, которые «ходют по мытому»…
По осунувшейся тоскливой физиономии Павла она понимала, что у молодого человека ощущения примерно те же. Только у него ещё плюсовалась тоска по родителям, вполне активным, работающим по контракту где-то в дальних краях. Один только раз у него вырвалось:
- Дурак я! Даже фотографию мамы и папы с собой не носил, сейчас бы хоть посмотрел…
Молча Магдалена сжала его локоть. Сказать было нечего…
Всё было спокойно, словно закипающая вода под слоем масла.
И как-то утром она закипела.
Прода от 11.06.2026, 19:26
ГЛАВА 8
Магдалена и Павел завтракали в гостиной с видом на Гранд-канал. День был пасмурный, моросил мелкий дождик, поэтому окна были закрыты. Сквозь круглые зеленоватые стёклышки не было видно ни дворца напротив, ни редких лодок, ни серого низкого неба. Увы, даже самое живое воображение не позволяло представить себе, что там, за окном… ну, например, Садовое кольцо. Или Тверская. Или Пироговка, эх…
Собственно завтрак закончился, и Магдалена понемногу, мелкими глотками пила компот, который кухарка сварила из айвы, изюма и чернослива. Спасибо нужно было сказать Джанни, который не только сразу понял, чего именно хочет гостья, но и сумел втолковать это немолодой женщине.
Магдалена протянула руку к колокольчику, чтобы вызвать Бенетту и разрешить убрать со стола, когда дверь распахнулась. На пороге нарисовался Орацио. Он бросил Джанни перчатки и только что содранную с лица маску, широкими шагами подошёл к столу, налил себе стакан воды и жадно выпил. Потом сказал:
- Собирайтесь. Отцу стало хуже. Я достал для вас пропуска, так что внутри сестьере Каннареджо вы сможете передвигаться.
Магдалена не пошевелилась.
- Сядьте, синьор Орацио, - сказала она негромко. – Сейчас Джанни подаст вам салфетку, чтобы протереть руки и лицо. Состояние синьора Тициано Вечеллио не ухудшилось катастрофически? Значит, у вас есть час, чтобы отдышаться. Коротко расскажите, что нового произошло, потом мы переоденемся и будем готовы отправиться с вами. А, вот и салфетка!
Джанни и в самом деле внёс на подносе несколько сложенных стопкой льняных салфеток, смоченных кипятком с уксусом и травами, и, слегка поклонившись, подал их Орацио. Тот протёр лицо, потом руки… и с удивлением посмотрел на Магдалену.
- А это приятно!
- Да, именно так. Рассказывайте, - она кивнула Павлу, и тот взялся за свой неизменный блокнот.
- Отцу стало хуже, - повторил Орацио.
- Да, это мы услышали. Руки или желудок?
- В том-то и дело, что и то, другое! Пару дней назад он решил, что вернётся к работе и взялся за «Святого Себастьяна». Но… пальцы всё ещё болят, хотя после приёма экстракта безвременника по вашим рекомендациям и стало лучше. Поэтому он писал пальцами, работал над фоном. А сегодня утром внезапно возникла сильная боль в животе, металлический привкус во рту, сильное расстройство пищеварения… И боль в руках вернулась.
- Кашель, рвота, удушье? – перехватил разговор Павел. – Расстройство поведения, галлюцинации, может быть? Отёки?
- Да… Да, всё так.
- Скажите, а среди красок, которыми он пользуется, есть что-то на основе мышьяка?
- Да… - Орацио смотрел с удивлением. – Конечно, аурипигмент . Ну, золотая краска для отделки, скажем, плаща Мадонны.
- Но для «Святого Себастьяна» ведь аурипигмент не используется?
- Отец пишет ещё несколько работ, но мне неизвестно, над чем в какой момент он работает.
- Понятно, - Павел встал. – Магдалена Михайловна, идёмте собираться. Опять начинается другая жизнь.
Прода от 16.06.2026, 13:01
***
Это была вовсе не гондола, которую Магдалена подсознательно ожидала, а довольно большая и на вид неуклюжая грузовая лодка.
- Прошу простить, синьоры, но это удобнее, - с некоторым смущением сказал Орацио. – В нормальные времена мы с вами поплыли бы на гондоле, а багаж и слуг отправили следом, но… пропуск на вашу служанку я получить никак не мог.
