Сбросив поводья конюху, он по-юношеский бодро взбежал на крыльцо, придав себе степенности уже в вестибюле, где лакей протянул руки, чтобы принять у Бархатова плащ.
Сергей Петрович пригласил волосы, одернул сюртук и посмотрел на себя в зеркало.
Наружность Бархатов имел заметную. Лет ему было не более сорока семи, но седина ещё не коснулась его роскошных каштановых волос и не менее шикарных усов — тайного предмета его гордости, за которыми он ухаживал едва ли не лучше, чем за покойной женой, когда та ещё ходила в потенциальных невестах.
Фигуру на государственной службе Бархатов не потерял, а лёгкая статность в районе талии придавала его облику значительности.
— Сергей Петрович, — услышал Бархатов за спиной голос старшего сына покойного Александра Петровича — Простите, что заставил вас ждать. Но мне поздно сообщили, что вы уже прибыли.
— Прибыл, прибыл, — закивал Бархатов, все ещё гадая, зачем молодому Николаеву потребовалось приглашать его в гости? Друзьями или даже хорошими соседями они не были, у общих знакомых лишь раскланивались издали. Что-то тут нечисто.
Вопрос был снят сам собой, когда ему представили Марию Игоревну Глинскую, дальнюю родственницу хозяев (что особо подчеркнул Андрей Александрович).
Девица немедленно привлекала внимание разборчивого в женском поле Бархатова яркой нездешней (почти иностранной) внешностью, стройностью фигуры, широкими плодородными бедрами, манящими глазами и прочими дамскими прелестями, которыми природа, не скупясь, наградила родственницу Николаевых.
В последствие за славным ужином, состоящим из череды блюд, которые сменяя друг друга ставили на стол безмолвные вышколенные лакеи, и прекрасным вином (а уж в чем, в чем, а в вине Бархатов толк знал!) Сергей Петрович усилил свое первое благоприятное впечатление от Глинской изысканностью ее манер, умением поддержать почти любую беседу (эта дамочка разбиралась даже в политике, что особенно его впечатлило), и в меру скромным нравом.
А уже под конец, за кофе и бокалом отменного коньяка, когда Мария Игоревна сменила за фортепьяно сестру Николаева Анну Александровну, Бархатов, вконец пораженный талантами и достоинствами Глинской, разомлел, раздобрел и даже не сразу сообразил, что чудесный вечер подошел к концу и пора бы и честь знать.
Единственное, что вызывало в его голове некоторые вопросы — это необыкновенная молчаливость семейства Николаевых, удивленные взгляды, которыми обменивались мать и дочь, проступающая сквозь безупречную вежливость Андрея Александровича недовольство и откровенная неприязнь к его, Бархатова, особе со стороны самого юного Николаева — Алексея.
— Благодарю, Андрей Александрович за прекрасный вечер! Наслаждался каждой минутой, — искренне сказал Сергей Петрович, надевая в вестибюле плащ.
— Безмерно счастлив, что вам понравилось, Сергей Петрович, — склонил голову Николаев.
Ну, вот — опять! Бархатов был готов поклясться, что Андрей Александрович отчего-то рассержен, причем едва ли не на него.
— Да, кстати, — уже в дверях спросил Бархатов. Как бы между прочем. Очень так естественно у него получилось. — Родственница ваша — Мария Игоревна... свободна ли? Или сосватана уже?
Николаев напрягся. Больших усилий стоило ему сохранить невозмутимое выражение лица.
— Пока нет, — коротко ответил он вдруг осипшим голосом. — Совершенно свободна.
— Ну и хорошо, — повеселел Бархатов, коснулся краев шляпы и покинул странный дом с двойственным чувством удовлетворения и недоумения.
Николаев едва дождался, пока за Бархатовым закроется дверь, затем резко развернулся и, перепрыгивая через две ступеньки, помчался наверх.
Он надеялся перехватить Марию Игоревну до того, как она закроется у себя. В комнату к ней Николаев заходить не собирался. Когда-то он дал себе слово, что больше не допустит этих опасных разговоров наедине и намеревался слово сдержать.
Ему повезло. Машу Николаев догнал на лестнице. Она только-только под предлогом усталости избавилась от Алексея, который своей назойливостью уже не просто бесил её, а приводил в бешенство. И только крайняя усталость после сегодняшнего показательного выступления спасла Алексея от откровенно неприятного для него разговора на повышенных тонах.
Даже ради великой цели терпеть прилипалу Маша не собиралась.
Услышав позади шаги, она, конечно, решила, что это опять он — её неутомимый юный поклонник, насупилась и обернулась с не самым ласковым своим выражением лица.
Внизу, тремя ступенькам ниже стоял Николаев. Он тяжело дышал, но не от быстрой ходьбы, а от злости. Ему хотелось схватить Машу за плечи, развернуть к себе и заставить смотреть на себя не так как сейчас, а так, как она всего час назад смотрела на Бархатова.
Но ничего подобного он, конечно, не сделал. Взял себя в руки, а, вернее, от греха подальше, спрятал их за спину.
Маша вопросительно смотрела на него. Что ещё надо? Разве не такого результата Николаев ожидал, пригласив соседа в гости? Что же она впечатления на Бархатов не произвела? Ещё как произвела — только слепой не заметил бы, как он облизывается, глядя на неё. И, между прочем, не такой уже этот богатый вдовец и старый, как пугали некоторые.
Данного господина определённо нужно запихнуть на вторую полочку Машиных планов на будущее.
— Мы так и будет тут на лестнице торчать? — первой не выдержала Маша. Что они как дети, честное слово. — Или построим, грозно друг на друга посмотрим, да разойдемся? Спать, например, — ехидно добавила она.
От звука её голоса Николаев точно очнулся. Теперь перед ним была прежняя Мария Игоревна — вздорная, хамоватая, прямая. С этой Марией Игоревной разговаривать все же проще, чем с барышней, исполнявшей в гостиной Моцарта.
— Что это было? Как прикажите понимать вас, Мария Игоревна?
Можно, конечно, похлопать ресницами и сказать она знать не знает, о чем речь идёт, но Маша действительно слишком устала от игр. Наигралась уже сегодня.
— Пыталась помочь вам выдать себя замуж за Сергей Петровича. Я опять что-то сделала не так? В реверансе присесть забыла? Да нет — вроде присела…
— Да погодите вы, — невежливо оборвал Машу Николаев. — Что это все — фортепьяно, внешняя политика Наполеона… Вы издеваетесь?
Про себя Маша хмыкнула, спустилась на одну ступеньку вниз и, оказавшись с Николаевым одного роста, приблизила лицо к нему так близко, что у того забилось быстрее сердце, а дыхание и вовсе пропало.
— Открою вам я, Андрей Александрович, страшную тайну. Иногда фортепьяно — это просто фортепьяно, а Наполеон — просто Наполеон. И все.
Однако Николаева не так-то просто было спутать. Ощущение, что его обвели вокруг пальца, обманули, облапошили, если хотите, накрыло с головой, как плотное покрывало. Он чувствовал себя идиотом, и даже не знал, на кого больше злится: на Машу, которая заставила думать о себе хуже, чем она есть, или на себя, что так поверхностно судил её.
— Не надо демагогии, — воскликнул он, маша рукой, словно в надежде развеять образ, который Мария Игоревна нарисовала сегодня в гостиной с такой лёгкостью. — Вы заставили меня думать.., — ну скажи уже как есть, чего ты, Николаев, боишься? Боишься признать свое заблуждение. — Заставили думать, что…
— Что я не образованная пустышка? — услужливо помогла Маша ему подобрать нужные слова. Наверное, впервые за время их знакомства она действительно смотрела на него сверху вниз с нескрываемой иронией. — Вы как-то сказали, что я совершенно не интересовалась вашей личностью и жизнью, пока мы работали вместе. Но ведь тоже самое я могу сказать и о вас. И вот теперь — теперь, когда вам стало известно, что я в свое время из-под маминой палки пять лет занималась музыкой — жутчайшие воспоминания, кстати! — или окончила хорошую гимназию — что изменилось-то! Я по-прежнему та же Маша, которой плевать на все ваши достоинства, если вы делаете за меня мою работу. Та же Маша, которая выкрала вас из офиса, лишь бы не провалился проект с Дали — а без вас бы я его провалила. А, может, и нет. Но этого мы уже никогда не узнаем. Да?
— Да, — устало согласился Николаев. — Всё правда. Вы… Вы… ужасный человек, Мария Игоревна, и достойны стать женой Бархатова.
Маша поднялась на ступеньку выше. Она не хотела, чтобы Николаев увидел в этот момент выражение её лица. Ей сейчас казалось, что она стоит перед ним совершенно голая, а он, слепой чурбан, этого не видит.
— Я ещё не знаю, достоин ли он, — из последних сил улыбаясь, парировала Маша.
Николаеву стало душно. Он хотел теперь поскорее закончить разговор, который сам же и затеял. Сбежать к себе в кабинет, стянуть, удушающий его нашейный платок. Работать все ночь до изнеможения, уснуть, не успев ни о чем подумать. А завтра посмотреть на эту ситуацию трезво и холодно. У него должно получиться.
— А вас никто и спрашивать не будет. После бала все и решим.
Он обернулся, не глядя на Машу и легко сбежал вниз. Почти слетел. Остановился на нижней ступеньке и вдруг исчез. Телепортировался в кабинет, потратив на это, возможно, последние свои способности. Да плевать.
Маша смотрела ему вслед и ненавидела слезы, которые не то от злости, не то от обиды выступили на глазах, как у какой-нибудь последней чувствительной дуры.
Остальные ещё не встали, когда Дарья, тихонько, чтобы никого не разбудить, и незаметно, как, впрочем, и всегда, покинула усадьбу, выскользнула из душно пахнущей сонными разомлевшими телами девичей и тенью метнулась на кухню, чтобы забрать припрятанные накануне припасы, которых каждый вечер оставалось вдоволь после хозяйского ужина.
Сегодня она особенно радовалась улову. Господа принимали гостей, и повару было велено наготовить всего побольше и да погуще. Когда вечером прислуга пировала втихаря от хозяев и дворецкого, Дарья украдкой собирала угощение для Агафьи.
Старуха, с тех пор, как не стало сестры старого господина, не была избалована вниманием господ. Один только Андрей Александрович не забывал еженедельно отправлять в лесную избушку запасы продовольствия. Прочие то ли от страха, то ли от равнодушия вспоминали об Агафье лишь изредка и больше по старой привычке.
Времени до пробуждения слуг оставалось немного, и Дарья торопилась. И хотя дорогу от имения до Агафьи она могла пройти с закрытыми глазами, все же спешила, чтобы управиться до рассвета и успеть до растопки печи.
Укутавшись в платок так, что наружу торчал только нос, Дарья вышла из дома и побежала в сторону леса, настороженно оглядываясь то и дело — вдруг еще кому не спится.
Утро выдалось ветреное и холодное. Пробирало до костей. Нос быстро оледенел, как, впрочем, и ноги. Дарья шустро скакала по тропинке, петляющей меж деревьев, подгибая к стопе околевшие пальцы и шумно выдыхая теплый воздух в платок, чтобы хоть как-то отогреть щеки, губы и подбородок.
Агафья не спала. Её что ли ждёт?
Дарья не верила, что старуха — ведьма, как болтали в девичьей по ночам другие девушки. Пусть болтают — они только это и могут.
Нет, Дарья видела в Агафье доброго лесного духа — сколько она себя помнила, Агафья очень редко покидала дом, никогда не болела и никому не позволяла застать себя врасплох.
Конечно, Агафья добрый лесной дух — второй такой красавицы ни среди дворовых, ни среди господ Дарья больше не видела. А еще она мудрая, добрая, и Дарье выпала великая честь заботиться о ней, получая взамен надежду, о которой она не могла и мечтать.
— Девочка, ну ты же слышишь! И язык у тебя на месте, — все повторяла Агафьи, приглаживая белёсые волосы Дарьи, когда та сидела у ее ног на крыльце и млела от спокойствия, которое так редко чувствовала в силу своего недуга. — Должна ты говорить. Должна, слышишь?
Дарья слышала, верила, но молчала.
Иногда, становясь на колени возле кромки озера, она, убедившись, что рядом никого нет, высовывала язык и подолгу его рассматривала. Есть язык. Розовый, шершавый немного. Как у всех. Потом она тихонько мычала, пытаясь прокричаться о своем одиночестве, о девичьем сердце, готовом больше отдавать, чем получать (иначе оно не приучено — не заслужило оно принимать-то), но ничего, кроме отвратительного коровьего мычания выдавить из себя не могла. В ненависти рвала она себе волосы, царапала руки и каталась по земле. Но потом вновь, пригревшись в тепле старухиной ласки, верила, что однажды сможет, однажды пробьет все преграды и вылетит их ее горла, истомившийся в неволе гордый громкий крик.
Убедившись, что Агафья не спит, Дарья, которая в противном случае оставила бы еду на крыльце, робко постучала, и тут же спрятала ледяные пальцы под платок.
Агафья открыла скоро, точно ждала ее. Однако заметив разочарование, которое Агафья при виде девушки даже не пыталась скрыть, она поняла, что ждала старуху кого-то другого.
— Проходи давай, — коротко приказала Агафья, сторонясь. — Околела, пока шла? Зачем в такую погоду потащилась? — Дарья смущенно пожала плечами (а под платком улыбнулась — так ей эта колючая забота понравилась) и протянула куль с едой. Но Агафья была чем-то озабочена, потому, не посмотрев, бросила его на стол, потерла большим и указательным пальцем подбородок, искоса посмотрела на Дарью, нахмурилась. — Ты давай отогревайся. Сейчас чаю тебе налью, — Дарья замотала головой. Как бы ей не хотелось, но задерживаться сейчас она никак не может. Попадет иначе. Агафья сразу все поняла, кивнула, подняла палец вверх — подождать велит, сразу поняла Дарья — скрылась за лоскутной шторкой, за которой Дарья сколько знала Агафью никогда не была, и вернулась с сшитыми из кусков свиной кожи рукавичками. Дарья сразу поняла, что Агафья задумала, еще энергичнее замотала головой и попятилась к двери. — Бери, говорю, потом вернешь… И еще, — старуха еще сомневалась, но в конце концов решилась. — Приведи мне ее. Хоть силком, хоть хитростью. Приведи.
Глаза Дарьи даже под платком, который она так и не сняла сверкнули ужасом.
— Знаю, что боишься ее, — кивнула Агафья. — Но это вопрос жизни и смерти. Да, — добавила она, усмехнувшись, и не страшная она — больше пыжится, — и посерьёзнела. — Сделаешь, как я сказала?
Будь это кто другой, Дарья бы отказала, но Агафье не смогла. Сглотнула комок, сморгнула слезинку и согласилась.
Только согласиться оказалось легче, чем добраться до Марии Игоревны. Сразу после того, как та, проснувшись, привела себя в порядок и вышла из спальни, к ней прицепился и до вечера уже не отставал молодой барин Алексей Александрович. А вечером между ними случилось такое, что Дарья, которая послушно следила за барышней в надежде выполнить-таки просьбу Агафьи, бежала в прочь в краске и огне.
Не подозревая, что у него есть конкурент, Николаев тоже весь день исподтишка следил за Машей. После Машиного бенефиса, который не оставил равнодушным никого, даже её преданного друга и поклонника в лице Алешки, настроения в усадьбе витали разные.
Анна, казалось, немного смягчилась и, хотя Машино искусство игры на фортепиано превосходило её собственное, посматривала на гостью новым, любопытным взглядом. Она, быть может, и заговорила бы с ней, если бы не мама, которая лишь косвенно высказала свое изумление, но в остальном хранила ледяную невозмутимость, как будто ничего существенного не произошло.
Единственный, кто не скупился на комплименты и восторг был, конечно, Алексей.
Сергей Петрович пригласил волосы, одернул сюртук и посмотрел на себя в зеркало.
Наружность Бархатов имел заметную. Лет ему было не более сорока семи, но седина ещё не коснулась его роскошных каштановых волос и не менее шикарных усов — тайного предмета его гордости, за которыми он ухаживал едва ли не лучше, чем за покойной женой, когда та ещё ходила в потенциальных невестах.
Фигуру на государственной службе Бархатов не потерял, а лёгкая статность в районе талии придавала его облику значительности.
— Сергей Петрович, — услышал Бархатов за спиной голос старшего сына покойного Александра Петровича — Простите, что заставил вас ждать. Но мне поздно сообщили, что вы уже прибыли.
— Прибыл, прибыл, — закивал Бархатов, все ещё гадая, зачем молодому Николаеву потребовалось приглашать его в гости? Друзьями или даже хорошими соседями они не были, у общих знакомых лишь раскланивались издали. Что-то тут нечисто.
Вопрос был снят сам собой, когда ему представили Марию Игоревну Глинскую, дальнюю родственницу хозяев (что особо подчеркнул Андрей Александрович).
Девица немедленно привлекала внимание разборчивого в женском поле Бархатова яркой нездешней (почти иностранной) внешностью, стройностью фигуры, широкими плодородными бедрами, манящими глазами и прочими дамскими прелестями, которыми природа, не скупясь, наградила родственницу Николаевых.
В последствие за славным ужином, состоящим из череды блюд, которые сменяя друг друга ставили на стол безмолвные вышколенные лакеи, и прекрасным вином (а уж в чем, в чем, а в вине Бархатов толк знал!) Сергей Петрович усилил свое первое благоприятное впечатление от Глинской изысканностью ее манер, умением поддержать почти любую беседу (эта дамочка разбиралась даже в политике, что особенно его впечатлило), и в меру скромным нравом.
А уже под конец, за кофе и бокалом отменного коньяка, когда Мария Игоревна сменила за фортепьяно сестру Николаева Анну Александровну, Бархатов, вконец пораженный талантами и достоинствами Глинской, разомлел, раздобрел и даже не сразу сообразил, что чудесный вечер подошел к концу и пора бы и честь знать.
Единственное, что вызывало в его голове некоторые вопросы — это необыкновенная молчаливость семейства Николаевых, удивленные взгляды, которыми обменивались мать и дочь, проступающая сквозь безупречную вежливость Андрея Александровича недовольство и откровенная неприязнь к его, Бархатова, особе со стороны самого юного Николаева — Алексея.
— Благодарю, Андрей Александрович за прекрасный вечер! Наслаждался каждой минутой, — искренне сказал Сергей Петрович, надевая в вестибюле плащ.
— Безмерно счастлив, что вам понравилось, Сергей Петрович, — склонил голову Николаев.
Ну, вот — опять! Бархатов был готов поклясться, что Андрей Александрович отчего-то рассержен, причем едва ли не на него.
— Да, кстати, — уже в дверях спросил Бархатов. Как бы между прочем. Очень так естественно у него получилось. — Родственница ваша — Мария Игоревна... свободна ли? Или сосватана уже?
Николаев напрягся. Больших усилий стоило ему сохранить невозмутимое выражение лица.
— Пока нет, — коротко ответил он вдруг осипшим голосом. — Совершенно свободна.
— Ну и хорошо, — повеселел Бархатов, коснулся краев шляпы и покинул странный дом с двойственным чувством удовлетворения и недоумения.
***
Николаев едва дождался, пока за Бархатовым закроется дверь, затем резко развернулся и, перепрыгивая через две ступеньки, помчался наверх.
Он надеялся перехватить Марию Игоревну до того, как она закроется у себя. В комнату к ней Николаев заходить не собирался. Когда-то он дал себе слово, что больше не допустит этих опасных разговоров наедине и намеревался слово сдержать.
Ему повезло. Машу Николаев догнал на лестнице. Она только-только под предлогом усталости избавилась от Алексея, который своей назойливостью уже не просто бесил её, а приводил в бешенство. И только крайняя усталость после сегодняшнего показательного выступления спасла Алексея от откровенно неприятного для него разговора на повышенных тонах.
Даже ради великой цели терпеть прилипалу Маша не собиралась.
Услышав позади шаги, она, конечно, решила, что это опять он — её неутомимый юный поклонник, насупилась и обернулась с не самым ласковым своим выражением лица.
Внизу, тремя ступенькам ниже стоял Николаев. Он тяжело дышал, но не от быстрой ходьбы, а от злости. Ему хотелось схватить Машу за плечи, развернуть к себе и заставить смотреть на себя не так как сейчас, а так, как она всего час назад смотрела на Бархатова.
Но ничего подобного он, конечно, не сделал. Взял себя в руки, а, вернее, от греха подальше, спрятал их за спину.
Маша вопросительно смотрела на него. Что ещё надо? Разве не такого результата Николаев ожидал, пригласив соседа в гости? Что же она впечатления на Бархатов не произвела? Ещё как произвела — только слепой не заметил бы, как он облизывается, глядя на неё. И, между прочем, не такой уже этот богатый вдовец и старый, как пугали некоторые.
Данного господина определённо нужно запихнуть на вторую полочку Машиных планов на будущее.
— Мы так и будет тут на лестнице торчать? — первой не выдержала Маша. Что они как дети, честное слово. — Или построим, грозно друг на друга посмотрим, да разойдемся? Спать, например, — ехидно добавила она.
От звука её голоса Николаев точно очнулся. Теперь перед ним была прежняя Мария Игоревна — вздорная, хамоватая, прямая. С этой Марией Игоревной разговаривать все же проще, чем с барышней, исполнявшей в гостиной Моцарта.
— Что это было? Как прикажите понимать вас, Мария Игоревна?
Можно, конечно, похлопать ресницами и сказать она знать не знает, о чем речь идёт, но Маша действительно слишком устала от игр. Наигралась уже сегодня.
— Пыталась помочь вам выдать себя замуж за Сергей Петровича. Я опять что-то сделала не так? В реверансе присесть забыла? Да нет — вроде присела…
— Да погодите вы, — невежливо оборвал Машу Николаев. — Что это все — фортепьяно, внешняя политика Наполеона… Вы издеваетесь?
Про себя Маша хмыкнула, спустилась на одну ступеньку вниз и, оказавшись с Николаевым одного роста, приблизила лицо к нему так близко, что у того забилось быстрее сердце, а дыхание и вовсе пропало.
— Открою вам я, Андрей Александрович, страшную тайну. Иногда фортепьяно — это просто фортепьяно, а Наполеон — просто Наполеон. И все.
Однако Николаева не так-то просто было спутать. Ощущение, что его обвели вокруг пальца, обманули, облапошили, если хотите, накрыло с головой, как плотное покрывало. Он чувствовал себя идиотом, и даже не знал, на кого больше злится: на Машу, которая заставила думать о себе хуже, чем она есть, или на себя, что так поверхностно судил её.
— Не надо демагогии, — воскликнул он, маша рукой, словно в надежде развеять образ, который Мария Игоревна нарисовала сегодня в гостиной с такой лёгкостью. — Вы заставили меня думать.., — ну скажи уже как есть, чего ты, Николаев, боишься? Боишься признать свое заблуждение. — Заставили думать, что…
— Что я не образованная пустышка? — услужливо помогла Маша ему подобрать нужные слова. Наверное, впервые за время их знакомства она действительно смотрела на него сверху вниз с нескрываемой иронией. — Вы как-то сказали, что я совершенно не интересовалась вашей личностью и жизнью, пока мы работали вместе. Но ведь тоже самое я могу сказать и о вас. И вот теперь — теперь, когда вам стало известно, что я в свое время из-под маминой палки пять лет занималась музыкой — жутчайшие воспоминания, кстати! — или окончила хорошую гимназию — что изменилось-то! Я по-прежнему та же Маша, которой плевать на все ваши достоинства, если вы делаете за меня мою работу. Та же Маша, которая выкрала вас из офиса, лишь бы не провалился проект с Дали — а без вас бы я его провалила. А, может, и нет. Но этого мы уже никогда не узнаем. Да?
— Да, — устало согласился Николаев. — Всё правда. Вы… Вы… ужасный человек, Мария Игоревна, и достойны стать женой Бархатова.
Маша поднялась на ступеньку выше. Она не хотела, чтобы Николаев увидел в этот момент выражение её лица. Ей сейчас казалось, что она стоит перед ним совершенно голая, а он, слепой чурбан, этого не видит.
— Я ещё не знаю, достоин ли он, — из последних сил улыбаясь, парировала Маша.
Николаеву стало душно. Он хотел теперь поскорее закончить разговор, который сам же и затеял. Сбежать к себе в кабинет, стянуть, удушающий его нашейный платок. Работать все ночь до изнеможения, уснуть, не успев ни о чем подумать. А завтра посмотреть на эту ситуацию трезво и холодно. У него должно получиться.
— А вас никто и спрашивать не будет. После бала все и решим.
Он обернулся, не глядя на Машу и легко сбежал вниз. Почти слетел. Остановился на нижней ступеньке и вдруг исчез. Телепортировался в кабинет, потратив на это, возможно, последние свои способности. Да плевать.
Маша смотрела ему вслед и ненавидела слезы, которые не то от злости, не то от обиды выступили на глазах, как у какой-нибудь последней чувствительной дуры.
Глава двадцатая первая
Остальные ещё не встали, когда Дарья, тихонько, чтобы никого не разбудить, и незаметно, как, впрочем, и всегда, покинула усадьбу, выскользнула из душно пахнущей сонными разомлевшими телами девичей и тенью метнулась на кухню, чтобы забрать припрятанные накануне припасы, которых каждый вечер оставалось вдоволь после хозяйского ужина.
Сегодня она особенно радовалась улову. Господа принимали гостей, и повару было велено наготовить всего побольше и да погуще. Когда вечером прислуга пировала втихаря от хозяев и дворецкого, Дарья украдкой собирала угощение для Агафьи.
Старуха, с тех пор, как не стало сестры старого господина, не была избалована вниманием господ. Один только Андрей Александрович не забывал еженедельно отправлять в лесную избушку запасы продовольствия. Прочие то ли от страха, то ли от равнодушия вспоминали об Агафье лишь изредка и больше по старой привычке.
Времени до пробуждения слуг оставалось немного, и Дарья торопилась. И хотя дорогу от имения до Агафьи она могла пройти с закрытыми глазами, все же спешила, чтобы управиться до рассвета и успеть до растопки печи.
Укутавшись в платок так, что наружу торчал только нос, Дарья вышла из дома и побежала в сторону леса, настороженно оглядываясь то и дело — вдруг еще кому не спится.
Утро выдалось ветреное и холодное. Пробирало до костей. Нос быстро оледенел, как, впрочем, и ноги. Дарья шустро скакала по тропинке, петляющей меж деревьев, подгибая к стопе околевшие пальцы и шумно выдыхая теплый воздух в платок, чтобы хоть как-то отогреть щеки, губы и подбородок.
Агафья не спала. Её что ли ждёт?
Дарья не верила, что старуха — ведьма, как болтали в девичьей по ночам другие девушки. Пусть болтают — они только это и могут.
Нет, Дарья видела в Агафье доброго лесного духа — сколько она себя помнила, Агафья очень редко покидала дом, никогда не болела и никому не позволяла застать себя врасплох.
Конечно, Агафья добрый лесной дух — второй такой красавицы ни среди дворовых, ни среди господ Дарья больше не видела. А еще она мудрая, добрая, и Дарье выпала великая честь заботиться о ней, получая взамен надежду, о которой она не могла и мечтать.
— Девочка, ну ты же слышишь! И язык у тебя на месте, — все повторяла Агафьи, приглаживая белёсые волосы Дарьи, когда та сидела у ее ног на крыльце и млела от спокойствия, которое так редко чувствовала в силу своего недуга. — Должна ты говорить. Должна, слышишь?
Дарья слышала, верила, но молчала.
Иногда, становясь на колени возле кромки озера, она, убедившись, что рядом никого нет, высовывала язык и подолгу его рассматривала. Есть язык. Розовый, шершавый немного. Как у всех. Потом она тихонько мычала, пытаясь прокричаться о своем одиночестве, о девичьем сердце, готовом больше отдавать, чем получать (иначе оно не приучено — не заслужило оно принимать-то), но ничего, кроме отвратительного коровьего мычания выдавить из себя не могла. В ненависти рвала она себе волосы, царапала руки и каталась по земле. Но потом вновь, пригревшись в тепле старухиной ласки, верила, что однажды сможет, однажды пробьет все преграды и вылетит их ее горла, истомившийся в неволе гордый громкий крик.
Убедившись, что Агафья не спит, Дарья, которая в противном случае оставила бы еду на крыльце, робко постучала, и тут же спрятала ледяные пальцы под платок.
Агафья открыла скоро, точно ждала ее. Однако заметив разочарование, которое Агафья при виде девушки даже не пыталась скрыть, она поняла, что ждала старуху кого-то другого.
— Проходи давай, — коротко приказала Агафья, сторонясь. — Околела, пока шла? Зачем в такую погоду потащилась? — Дарья смущенно пожала плечами (а под платком улыбнулась — так ей эта колючая забота понравилась) и протянула куль с едой. Но Агафья была чем-то озабочена, потому, не посмотрев, бросила его на стол, потерла большим и указательным пальцем подбородок, искоса посмотрела на Дарью, нахмурилась. — Ты давай отогревайся. Сейчас чаю тебе налью, — Дарья замотала головой. Как бы ей не хотелось, но задерживаться сейчас она никак не может. Попадет иначе. Агафья сразу все поняла, кивнула, подняла палец вверх — подождать велит, сразу поняла Дарья — скрылась за лоскутной шторкой, за которой Дарья сколько знала Агафью никогда не была, и вернулась с сшитыми из кусков свиной кожи рукавичками. Дарья сразу поняла, что Агафья задумала, еще энергичнее замотала головой и попятилась к двери. — Бери, говорю, потом вернешь… И еще, — старуха еще сомневалась, но в конце концов решилась. — Приведи мне ее. Хоть силком, хоть хитростью. Приведи.
Глаза Дарьи даже под платком, который она так и не сняла сверкнули ужасом.
— Знаю, что боишься ее, — кивнула Агафья. — Но это вопрос жизни и смерти. Да, — добавила она, усмехнувшись, и не страшная она — больше пыжится, — и посерьёзнела. — Сделаешь, как я сказала?
Будь это кто другой, Дарья бы отказала, но Агафье не смогла. Сглотнула комок, сморгнула слезинку и согласилась.
Только согласиться оказалось легче, чем добраться до Марии Игоревны. Сразу после того, как та, проснувшись, привела себя в порядок и вышла из спальни, к ней прицепился и до вечера уже не отставал молодой барин Алексей Александрович. А вечером между ними случилось такое, что Дарья, которая послушно следила за барышней в надежде выполнить-таки просьбу Агафьи, бежала в прочь в краске и огне.
Глава двадцатая вторая
Не подозревая, что у него есть конкурент, Николаев тоже весь день исподтишка следил за Машей. После Машиного бенефиса, который не оставил равнодушным никого, даже её преданного друга и поклонника в лице Алешки, настроения в усадьбе витали разные.
Анна, казалось, немного смягчилась и, хотя Машино искусство игры на фортепиано превосходило её собственное, посматривала на гостью новым, любопытным взглядом. Она, быть может, и заговорила бы с ней, если бы не мама, которая лишь косвенно высказала свое изумление, но в остальном хранила ледяную невозмутимость, как будто ничего существенного не произошло.
Единственный, кто не скупился на комплименты и восторг был, конечно, Алексей.
