— Эй, прекрати! — взорвался Саймон. — Не тыкай, как обезьяна! Я же сказал, не дёргайся!
«Сам ты обезьяна», — подумал Юра, ловя взглядом неподвижную звезду, пытаясь сообразить, как остановить это вращение. Он нашёл иконку «стаб» и ударил по ней пальцем. Движение замедлилось, а потом и вовсе остановилось. Он снова висел лицом к гигантской планете.
— Ладно, слушай сюда и не перебивай, — сказал Саймон, и в его голосе появилась та самая, знакомая Юре по сотням совещаний, нотка «у нас проблемы». — У нас тут… небольшой косяк. При манёвре заклинило двигатель ориентации номер три. Он не отключился и даёт постоянный, малый импульс. И нас тянет к Сатурну.
Юра почувствовал, как по спине, поверх липкого пота, побежали мурашки от страха.
— Гравитация плюс этот долбаный движок, — продолжал Саймон. — Мы компенсируем другими двигателями, но топливо не бесконечное. Мы работаем. Тебе надо просто висеть и ждать. Понял? Сидеть смирно. Это приказ.
«Ждать. Пока вы, умники, будете ковыряться в своём сломанном утюге. А я тут, как груз на ниточке, который качается над унитазом вселенной». Он посмотрел на Сатурн. Ему показалось, что полосы на кольцах стали чуть чётче и лиже.
«Сколько?» — хотел спросить он, но снова лишь беззвучно пошевелил губами. Ярость, беспомощная и жгучая, снова подкатила к горлу. Он был отрезан от всех мёртвым пространством космоса и ни на что не мог повлиять.
Он снова уставился на панель. Нужно было понять этот интерфейс. Знания Гарри лежали где-то глубоко, под грудой его собственного отчаяния. Он начал медленно водить пальцем, не нажимая. Вот кислород. Батареи. Температура. Схема двигателей малой тяги. Три сопла.
Он коснулся иконки левого, и на экране всплыл ползунок. Он сдвинул его, и скафандр плавно развернул его вправо. Прогресс. Мать его, прогресс! Он мог двигаться, а не просто висеть.
Мысль отстегнуть трос и попытаться долететь самому умерла, не родившись. Корабль был далеко. Гарри знал, как управлять реактивной системой, как выйти на траекторию сближения, как сэкономить топливо. Но Юра? Он умел уворачиваться от топора, а не рассчитывать силу импульса в вакууме.
Он посмотрел на натянутый трос, и тот показался ему тонким, как проволка. Он почувствовал, как планета тянет его, как живая. Как гравитационная ловушка, в которую попал мотылёк.
«Даже если я отстегнусь… эти двигатели не вытянут. Против такого притяжения».
Этот вариант отпадает, но нельзя просто ждать, нужно искать варианты. Он лихорадочно сканировал панель. Аварийный маяк. Должен быть. Где, сука, где? Его пальцы скользили по экрану, взгляд метался между иконками и планетой. Сатурн действительно стал больше. Кольца теперь были не линией, а широкой, мерцающей полосой, уходящей в никуда.
— Гарри, — голос Саймона прозвучал снова, и в нём что-то надломилось. — Становится хуже. Конструкция… дёргается. Она на такие перегрузки не рассчитана. Будь готов ко всему.
«К чему готов? К тому, что меня сейчас порвёт, как тряпку? Или к красивому виду, пока я буду гореть в атмосфере?» Юра почувствовал, как трос у него за спиной дёрнулся. Словно кто-то дёрнул за поводок нетерпеливой рукой.
И тут что-то произошло. Юра почувствовал это мощнейшей вибрацией, которая прошла по тросу, через весь скафандр и его внутренности. Корабль дёрнулся, а трос натянулся, как струна, и его с силой рвануло вперёд, к планете, а потом отбросило назад. Он кувыркнулся в пустоте, потеряв горизонт, а в глазах потемнело.
Когда мир перестал вертеться, он увидел, что от корпуса корабля, прямо в месте крепления его троса, отрывался и медленно, влекомый гравитацией планеты, уплывал в темноту огромный, изогнутый лист обшивки. Он крутился, блестя на свету, как чешуя дохлой рыбины. А трос… трос теперь был прицеплен к этому летящему хламу.
— Сектор семь… обшивка сорвана, — донёсся голос Саймона, прерывистый, со свистом помех. — Гарри… твой трос…
Юра уже всё понял. Он понял это раньше, чем трос, потерявший крепление, но державшийся за сорванный лист, начал своё движение. Кусок металла, получивший импульс, медленно, с нарастающей скоростью, потянул его за собой прочь от корабля. По широкой дуге… прямо к Сатурну…
Он начал падать, но не вниз, а куда-то в сторону. Пока это было плавное, почти величавое скольжение. Корабль стал уменьшаться, и его огни превратились в жёлтые булавки. А Сатурн рос и заполнял собой весь обзор. Теперь он видел не просто планету, а величественную космическую мощь. Чудовищные вихри в атмосфере, размером с горы родной Земли. Тёмные и светлые полосы стали реками и океанами. Это был, пожалуй, самый величественный и одновременно ужасный вид за все его жизни. Везувий на этом фоне смотрелся, как карманная зажигалка…
И тут в нём снова вспыхнула ярость. Та самая, гиперборейская, которая в последний миг заставила его воткнуть меч Йохану в глотку.
«Нет. Нет, блять, не так».
Он снова смотрел на панель и пытался что-то придумать. Он Гарри Девил — инженер-электроник и знает эту хреновину изнутри. Нужен аварийный маяк, он должен где-то быть. Чтобы хоть что-то оставить, хотя бы радиоволну в эфире, хоть какой-то след…
Его пальцы летали по экрану, вызывая подменю, проваливаясь в системные настройки. Дыхание стало частым и хриплым. Он нашёл службы телеметрии и вырубил всё лишнее. Всё своё жизнеобеспечение, температуру, пульс — нахер. Весь скудный запас энергии скафандра он перебросил в усилитель коротковолнового передатчика, который чудом уцелел.
— Что ты делаешь? — закричал Саймон. — У тебя скачут показатели! Гарри!
На экране всплыла строка ввода. Частота. Мощность. Он, не думая, выставил всё на максимум. И начал стучать по сенсору прерывистыми, длинными и короткими нажатиями. Морзянка. Кто, блять, её сейчас знает? Но он знал. Откуда-то из глубин памяти Гарри, из курса выживания.
Три точки. Три тире. Три точки. SOS.
Он повторял это снова и снова, вбивая в безразличный эфир. Его мир сузился до зелёного экрана, до дрожащего пальца и до гигантской планеты, плывущей ему навстречу.
— Гарри, прекрати! Ты спалишь батареи жизнеобеспечения! — орал Саймон. — Ты сойдёшь с ума!
«Я уже сошёл, уёбок! — мысленно крикнул Юра, продолжая стучать. — Я сошёл с ума четыре смерти назад!»
Он продолжал стучать, пока Сатурн не заполнил собой весь обзор, а скафандр начал дрожать, входя в верхние слои атмосферы. На экране пополз вверх датчик температуры, мигая красным светом…
Он посылал сигнал до последнего. Пока палец не онемел, а связь с Саймоном не умерла в шипении статики. Пока не стало невозможно дышать от перегрузки. И только тогда, когда стекло шлема начало светиться багровым заревом, а рёв трения заполнил всё, он оторвал палец от экрана.
Он смотрел в кипящую желто-оранжевую пелену, в которую превратилась величайшая планета Солнечной системы. Внутри уже не было ни страха, ни ярости, а только странная, обречённая ясность.
«Вот и мой след, Ульфгард, — подумал он. — Не труп, не имя, не память. Только фотоны радиоволн, рассеянные в чёрной пустоте. Даже не углеродный след. А просто ноль. Абсолютный ноль».
Вибрация перешла в гул, гул — в рёв, рёв — в абсолютную, всесокрушающую боль. Скафандр сжало и скрутило.
«Нахуй этот прогресс, — подумал Юра с констатацией очередного фиаско. — Лучше бы меня в дикие времена закинуло, к пещерным людям. Охотиться на мамонтов, бороться за жизнь с саблезубым хуем каким-нибудь… Всё что угодно, только не вот это…»
И закрыл глаза, и в последний миг ему почему-то вспомнился тот самый немецкий мальчишка в окопе, который хотел домой.
А потом его не стало, растворило без остатка. Была только слабая помеха в эфире, которую через секунду съели шумы планеты-гиганта.
На корабле «Кассини-2» Саймон ещё десять минут смотрел на экран, где точка с позывным Гарри медленно сливалась с бешеным фоном атмосферы Сатурна, а потом исчезла. Он молча стёр ладонью пот со лба, потянулся к клавиатуре и начал печатать.
«Борт-инженер Гарри Девил. Погиб при исполнении служебных обязанностей во время внепланового выхода в открытый космос. Потерян в атмосфере Сатурна. Тело не найдено».
Глава 12. Озарение в тени
Проснулся он от того, что по лицу полз муравей. И делал это деловито и нагло, будто по бревну. Юра скривился, щёлкнул пальцами, и муравей свалился куда-то в темноту. Темнота была искусственной и пахла потом, дымом и навозом.
Он лежал на чём-то жёстком. Пощупав рукой, понял, что это просто циновка, брошенная прямо на земляной пол. Тело ломило, и когда он попытался сесть, спина отозвалась ноющей болью.
«Опять», — подумал он с обречённостью, но без паники. Паника была в прошлых жизнях. Сейчас осталась только усталость, въевшаяся в подкорку, глубже, чем память о космическом холоде или гиперборейском куполе. Глубочайшая усталость от самого факта того, что это продолжается.
Он провёл ладонью по лицу, и пальцы утонули в колючей, спутанной бороде, как в старом гнезде. В пальцах остался сухой комок — крошки чечевицы или хлеба, не разобрать. Повёл руку вниз, по груди. Рёбра проступали под кожей, будто рёбра скелета, выставленного на солнце. Пощупал руки и ноги: они тоже были худющие. Запах собственного немытого тела ударил в нос, и он почувствовал кожей полную антисанитарию вокруг.
Память нового тела просочилась, как вода в песок. Имя — Гаргья. Возраст лет сорок, может, больше, счёт лет тут вёлся как-то иначе. Человек, который таскает воду, рубит дрова, подметает двор и слушает. Слушает гуру Кашьяпу, старого, сморщенного, как гриб, мужика, который целыми днями сидит под огромным баньяном и говорит о вещах, от которых у Гаргьи сводило скулы.
Именно эту скуку, это раздражение он почувствовал первым делом. Скуку от примитивности всего вокруг. Глиняные чашки, деревянные миски, одно и тоже блюдо из чечевицы, которое он должен был месить в чугунном котле. Ни чистого огня, ни чистого света. Только дрожащее, коптящее пламя масляной лампадки, которое не освещало, а размазывало тени по стенам, как грязь. Да солнце, которое в этой проклятой долине не светило, а било по голове, как молот по наковальне.
Он отметил про себя, что память проявилась быстрее, чем в прошлых телах. Просто взяла и открылась, как старая калитка. Юра нахмурился: либо душа была слаба, либо тело настолько хилое, что нечему было сопротивляться. В любом случае это хорошее начало.
Он выполз из своей конуры,примостившейся к глиняной стене общего дома. Было утро, но воздух уже душил своей влажностью. Над ашрамом стоял гул молитв и жужжащих повсюду мух.
«Да уж, не пятизвёздочный отель…» — промелькнула мысль, когда он огляделся. Вокруг были низкие хижины и загоны для таких же тощих, как он, коров. Люди в оранжевых и грязно-белых тряпках. Одни сидели неподвижно, уставившись в пространство, а другие, сгорбившись, пололи близлежащие грядки. Третьи таскали кувшины с водой от реки.
Его взгляд упал на огромное дерево в центре. Под ним сидела фигура в оранжевом — Кашьяпа. Рядом уже сидело с полдюжины человек. И ещё один, незнакомый, тощий, как жердь, с кожей цвета старого пергамента, — видно, какой-то странствующий аскет. У них шёл очередной диспут. Они могли днями сидеть и спорить о том, есть ли у воздуха запах, или это нос создаёт запах. О бесконечных перерождениях, как вырваться из колеса сансары и реальна ли боль.
Юра, уже Гаргья, потянулся к большому глиняному кувшину. Он уже вспомнил утреннюю обязанность — принести воду для омовения гуру. Он взвалил пустой кувшин на плечо, и тело, не дожидаясь приказа, понеслось по натоптанной тропинке к реке. Мышцы ног сами знали дорогу, сами обходили камни. Снова возникло жуткое ощущение, что тело живёт своей жизнью, а Юра словно пассажир в этой развалине.
Дорога к реке шла мимо того самого дерева, и голоса спорщиков доносились отчётливо.
«…но если Атман вечен и неизменен, то как он может быть связан с невечным телом?» — скрипел голос аскета.
«Он связан иллюзией, о брахман! Как верёвка в полумраке кажется змеёй!» — отвечал Кашьяпа, его голос был низкий и вальяжный.
Юра замедлил шаг, и его мозг, что когда-то считал миллионы, отреагировал на эту чепуху как на фоновый шум. «Боже, да замолчите вы уже», — пронеслось у него внутри. Благодаря гипермнезии он знал ответы на все их вопросы. Знал их из прочитанных книг и лекций в университете. Знал, что через несколько сотен лет тут пройдёт парень по имени Сиддхартха и скажет всё то же самое, но другими словами, и его назовут Буддой. Знал, что будут адвайта, йога, тантра и миллионы трактатов. И все они будут блуждать вокруг да около, пытаясь языком описать то, что описать невозможно.
Он дошёл до реки и зачерпнул кувшин мутной воды, взвалил его на плечо и пошёл обратно. Кувшин стал невыносимо тяжёлым. Да, тело ему досталось так себе. Вспомнились тренировки в Гиперборее, и он засмеялся, представив себя нынешнего в поединке. Надо будет заняться собой.
Возвращаясь, он снова прошёл мимо спорящих, у которых спор, по-видимому, зашёл в тупик. Аскет, видать, ловко загнал старого Кашьяпу в логическую ловушку. Потому что тот молчал, и его сморщенное лицо было напряжённо, а ученики переглядывались в растерянности. Повисла неловкая тишина.
И Юра, проходя мимо с этим чёртовым кувшином, не выдержал. «Трындят об одном и том же, просто на разных наречиях. Как два слепца, которые дерутся из-за цвета слона». Негромко сорвалось с его губ, почти про себя, но все услышали. Он даже не остановился и сделал ещё пару шагов, когда услышал голос гуру.
«Что… что ты сказал, Гаргья?» — прошепелявил Кашьяпа.
Он медленно обернулся. На него смотрели все с каким-то немым изумлением, а аскет — с нарастающей яростью.
Юра поставил кувшин на землю и подошёл к их небольшому кругу мыслителей.
«Я сказал, что вы спорите о словах. Атман…» — он махнул рукой с таким презрением, будто отмахивался от назойливой мошкары, — «…это не капля в океане, как ты, учитель, толкуешь. И не пустота, как намекает этот почтенный странник. Это и есть весь океан. Просто океану на мгновение привиделось, что он — капля. Иллюзия, как вы любите говорить, — это и есть этот сон. Весь этот мир и все ваши споры — это сон океана о самом себе».
Он сделал паузу, глядя на их изумлённые лица, и внутри закипела его привычная язвительность.
«А что делаете вы? Вы — две сновидящие капли в этом сне, которые спорят о том, каков на вкус океан. Одна говорит, что солёный, а другая, что безвкусный. И тратят на это всю свою короткую и бренную жизнь во сне».
Он закончил и молча стоял, ожидая реакции оппонентов.
Кашьяпа молчал. Его пальцы сжали землю. Он хотел закричать: «Лжец!» — но слова не шли. Где-то глубоко, в том месте, куда не доходил свет его учения, зазвенела тонкая струна. Он не слышал её десятилетиями, а теперь она дрожала. Медленно он поднял руку и прикрыл ей глаза. Плечи его затряслись и из-под ладони вырвался странный, хриплый смех. Аскет же вскочил на ноги, а его лицо исказил священный ужас. Как будто он увидел, как святыню пачкают грязью.
«Это богохульство! Ты смешиваешь чистоту с нечистотой! Ты отрицаешь и путь знания, и путь отречения!»
Юра посмотрел на него, как когда-то смотрел на жадного клиента, который пытается сбить цену.
