«Отрицаю? — его голос стал тише, но от этого только опаснее. — Я не отрицаю ваши тропинки, а говорю, что вы потерялись в лесу и спорите, какая из этих тропинок ведёт к солнцу. А я просто поднялся на холм и вижу, что солнце — прямо над головой. Оно освещает все тропинки сразу. Как и сам лес, и даже те места, где тропинок нет».
Он наклонился, снова взвалил кувшин на плечо. Вода внутри плеснулась. «Мне ещё воду нести. Океан ждёт».
И пошёл прочь, оставив за собой гробовую тишину. Он донёс воду. Вылил её в большой медный таз у входа в хижину Кашьяпы. Вода плеснулась, звонко ударив по металлу. Руки сами выполнили работу по наработанной годами привычке. А мозг тем временем анализировал состоявшийся диалог и возможные последствия. «Ну вот, Гаргья, поздравляю. Ты показал товар лицом, теперь ждём предложений от покупателя».
Он сел на корточки у стены своей конуры, взял в руки палку и начал чиркать ей по земле. Чертил непонятные знаки: различные спирали и угловатые схемы, которые запомнил из жизни Гарри. Все эти символы на пыльной земле выглядели сумасшедшим бредом и плевком в лицо данной реальности.
Шум под деревом постепенно возобновился. Сначала шёпот, потом голоса стали громче. Спор не продолжился, так как Юра сорвал его своим вмешательством. Спустя полчаса к нему подошли двое молодых учеников. Смотревших на него с каким-то пугливым любопытством, как на обезьяну, которая начала говорить.
— Гаргья-джи… Учитель зовёт тебя.
Не «велит явиться», а именно «зовёт». В голосе парня слышалось неподдельное изумление. Юра вздохнул, швырнул палку и поднялся. Колени хрустнули. «Сорок лет, блин… или все пятьдесят…» — мелькнуло в голове.
Он подошёл к кругу, и все взгляды впились в него. Кашьяпа сидел неподвижно, его глаза, маленькие и мутные, теперь были широко открыты и смотрели на Юру без привычной сонной уверенности. В них было что-то новое: острый и неподдельный интерес. Аскет же пылал, и весь его тощий скелет дрожал от невысказанной ярости. Он был похож на высушенную траву, готовую вспыхнуть от одной искры.
— Повтори, — хрипло сказал Кашьяпа. Попросил, а не приказал, что было необычно, всплыло из памяти Гаргьи. — Повтори, что ты сказал об океане и капле.
Юра почувствовал, как внутри разгорается азарт перед новой игрой, в которую он ввязался. И сейчас нужно сделать первую ставку...
— Я сказал то, что вижу, и не обязательно в океане — голос его был ровным и уверенным. — Вы ищете Атман, как будто он в священном огне. А он — это сам огонь в вашей груди. Просто вы всю жизнь дрова таскаете, чтобы его разжечь, а он уже горит. Вы просто называете это «началом подготовки к началу».
Он говорил, и слова лились сами, как будто кто-то включил кран. Не Гаргья, не Юра даже. Какая-то часть его, набитая знаниями тысячелетий, вдруг прорвалась наружу.
— Ты отрицаешь закон кармы? — прошипел аскет. Его голос был тонким, как лезвие. — Отрицаешь, что каждое действие имеет последствие?
Юра не смог удержаться и фыркнул.
— Карма? Это не закон богов. Это просто… грязь под ногтями. Делал грязное — значит, руки грязные. Мыл — значит, чистые. Но руки-то одни и те же. А вы строите храмы, чтобы помолиться за чистоту, вместо того чтобы просто вымыть руки.
Он видел, как у аскета дёргается глаз. Это была приземлённая, обывательская ересь, и он сводил возвышенное к абсурду.
— Ты… ты насмехаешься над святым! — выдохнул аскет.
— Над святой путаницей, — поправил Юра. — Вы всё усложняете. Ищите просветления, как будто это титул, который можно получить после сорока лет зубрёжки. А оно, может, вообще не «оно». Может, это просто… тишина. Просто момент, когда эта бесконечная болтовня в голове наконец прекращается. Не потому что ты достиг чего-то, а просто потому что сильно устал.
Он замолчал и сам удивился тому, что сказал. В его словах, сквозь цинизм, пробивалась какая-то странная, исковерканная правда. Правда того, кто действительно устал, но не от физической работы, а от самого процесса быть.
Кашьяпа долго молчал, а потом медленно кивнул.
— Усталость… — произнёс он, пробуя слово. — Да. Это… знакомое чувство. Но разве усталость — это конец пути?
— А кто сказал, что путь должен куда-то вести? — парировал Юра, уже наглея и входя во вкус. Он ловил кайф от этой игры. Наконец-то интеллектуальная задача, а не таскание воды. — Может, весь смысл в том, чтобы идти. А «просветление» — это просто красивая сказка, чтобы идущим не было так тоскливо.
Аскет не выдержал и вскочил на ноги, его трясло.
— Ты предлагаешь сдаться? Прекратить поиск? Это путь животного! Раба своих чувств!
Юра посмотрел на него с искренним недоумением.
— А чем ты сейчас не раб? Ты раб идеи о том, что ты не раб. Ты запер себя в клетке из правил, постов и отречений и гордишься прочностью прутьев. Я, по крайней мере, свой кувшин с водой ношу осознанно. Знаю, что я — раб, таскающий воду. А ты — раб, который притворяется свободным. И тратит кучу сил на это притворство. Кому сложнее?
В воздухе повисло напряжение, ученики перестали дышать. Это был уже какой-то психоанализ, а не философия. Причём грубый и безжалостный.
Кашьяпа снова засмеялся, но смех его оборвался, сменившись свистящей одышкой. На миг в его мутных глазах вспыхнуло что-то первобытное и дикое — неверие или ярость раненого зверя, чьё логово разрушили. Он вглядывался в Юру, как в пропасть. Потом взгляд погас, и осталась только всепоглощающая усталость.
— Всю жизнь я складывал слова, как драгоценные камни, в узор мандалы, — сказал он, глядя куда-то внутрь себя. — А Гаргья взял и пнул мою мандалу ногой. И оказалось, что под камнями тоже просто земля. Та же самая, что везде.
Он перевёл взгляд на Юру. В его глазах была не обида, а странное, почти отеческое сожаление и… уважение?
— Гаргья, признайся. Ты спал все эти годы? Или притворялся?
Юра пожал плечами.
— Спал. И просыпаться не хотелось. А сегодня… что-то изменилось.
Аскет, видя, что Кашьяпа не только не гневается, но и заинтересовался, понял, что проиграл. Но не в диспуте, а в чём-то более важном. Его авторитет и весь его образ жизни были публично и цинично разобраны на части за пять минут. Он посмотрел на Юру и произнёс:
«Ты не разрушаешь иллюзии,Гаргья. Ты просто заменяешь одну ложь на другую. И называешь это правдой». Он собрал свои жалкие пожитки и снова бросил на Юру взгляд, полный холодной ненависти. Этот взгляд говорил: «Это не конец». Развернувшись, он зашагал не как побеждённый, а как посланник, спешащий сообщить о чуме. Спина его была прямой несмотря на унижение. Сначала все молча смотрели ему вслед, а потом взгляды медленно вернулись к Юре. Юра осознавал, что игра только начинается и ставки потихоньку растут.
Кашьяпа поднял руку и жестом подозвал его ближе.
— Садись, — сказал он просто. — Теперь ты будешь сидеть на этом месте рядом со мной.
Юра посмотрел на свободное место рядом со старым гуру. Место ученика, которого тоже слушают. Он медленно опустился на землю. Пыль дымкой потянулась из-под него. Он чувствовал, как на него смотрят десятки глаз. И в них читалось недоумение, непонимание и даже надежда. А в голове у Юры расцвела только одна мысль, ясная и чёткая мысль: «Карьерный рост начался».
Юра сидел рядом с гуру и наблюдал за неподвижным Кашьяпой. Лицо старика напоминало высохшую глину, на которой только что прочертили новые, глубокие трещины. А тот смотрел сквозь Юру, в какую-то точку в пространстве, где только что развалилась в прах концепция из его жизни.
— Весь этот сыр-бор… — старик повторил про себя слова Юры, беззвучно шевеля губами. — Капля…
Он медленно, с трудом повернул голову. Его мутные глаза нашли Юру и сфокусировались.
— Гаргья. Раньше ты был как пустой кувшин. Входил звук и выходил звук. Сегодня же… — он сделал паузу, подбирая слова, — сегодня из кувшина хлынула река. Где ты её хранил?
Юра почувствовал, как по спине побежал холодок перед необходимостью продолжения. Логического, а самое главное — естественного.
— Я не хранил, учитель, — голос его звучал отстранённо. — Она всегда текла. Я просто… перестал ей мешать.
Это была ложь, но красивая. Сотканная из обрывков будущих духовных метафор о «снятии покровов» и «внутреннем источнике». Его память подсказывала, что так говорят пророки. Кашьяпа кивнул, будто это было глубокомысленным ответом, и устало закрыл глаза.
— Уходите все, — произнёс он, не повышая голоса. Но в тишине это прозвучало неестественно громко. — Оставьте нас. Гаргья остаётся.
Ученики зашевелились, зароптали, но поднялись. Они уносили с собой шок, замешанный на непонимании, как человек, который таскал их нечистоты, только что развеял дым десятилетий мудрости. Они теперь по-настоящему его боялись. Когда площадка под деревом опустела, остались только они двое. Старик и тот, в ком таилась память тысячелетий. Между ними лежали разрушенные, но ещё дымящиеся философские руины.
— Что теперь? — спросил Кашьяпа без предисловий. Он спрашивал не о себе, а о пути, карту которого у него отняли.
Юра взглянул на него и увидел не авторитетного гуру, а старика, который потратил жизнь на изучение языка, оказавшегося диалектом. И в этот момент его мозг выдал не философский трактат, а стратегический расчёт. Слабый старик и десятки растерянных последователей дают ему огромный простор, чтобы развернуться в этой эпохе. Опасностей для жизни не наблюдается, значит, нужно действовать.
— Ничего, — сказал Юра. Его голос приобрёл новую окраску. Голос инженера, объясняющего поломку. — Ничего не изменилось. Дерево всё так же даёт тень, а река течёт. Изменилась только иллюзия. Раньше была иллюзия, что ты понимаешь. Теперь же иллюзия, что не понимаешь. Это просто мысли.
Эти слова не несли нового знания, а обезвреживали старое. Разрушали дилемму, и по своей сути были идеальны. Это был философский проводник, перенаправляющий энергию отчаяния в нейтральное русло. Его память подсказала, что так действуют лучшие гуру. Они растворяют вопросы, а не дают ответы.
Кашьяпа долго смотрел на него. Потом медленно, с невероятным усилием, поднял свою худую, трясущуюся руку и потянулся к Юриным стопам, пыльным от ходьбы по земле. Юра внутренне дёрнулся, не нужен ему этот акт признания превосходства.
— Не надо, — резко сказал он вслух, отдергивая ноги. Инстинкт был быстрее понимания. Принять такое — значит взять на себя груз ответственности и ожиданий. Он понимал, к чему это ведёт, так как в памяти были десятки примеров — от распятых пророков до затравленных учителей.
Рука Кашьяпы замерла в воздухе. В его глазах мелькнуло сначала недоумение, а затем усталая и всепонимающая печаль.
— Ты прав, — прошептал старик, опуская руку. — Цепляние за форму почтения — это тоже иллюзия.
Он откинулся назад, упираясь ладонями в землю. Казалось, он таял на глазах, растворяясь в своей собственной тени.
— Я стар, Гаргья. Моя река обмелела. У неё больше нет силы нести даже собственную тяжесть. — Он посмотрел прямо на Юру, и взгляд его стал острым, пронзительным. — Но ты… ты несешь океан. Или тебя несёт океан. Я не знаю, но это и неважно. Они будут идти за тобой. За тем, кто видел берег.
— Я не видел никакого берега, — честно сказал Юра. — Я просто перестал бороться с течением.
— Для них это одно и то же, — горько усмехнулся Кашьяпа. — Слепцу, который всю жизнь бился головой о стену, кажется, что тот, кто перестал биться, — вышел в дверь.
Наступила пауза. Давило солнце, влажность и тяжесть сказанного.
— Что мне делать? — снова спросил Кашьяпа, и в его голосе впервые прозвучала просьба. Не учителя к ученику. А старого, сломленного человека к тому, в ком он увидел силу, пусть и непонятную.
Юра задумался. Ситуацию в любом случае нужно брать под контроль, но точно не публично. Направлять её в нужное русло и быть своеобразным серым кардиналом.
— Ничего, — повторил он, но тон изменился. Стал твёрже и увереннее. — Ты останешься под этим деревом. Будешь сидеть и молчать. Всех приходящих с вопросами отправляй ко мне. К Гаргье!
Он сделал ударение на имени, и Кашьяпа, к его удивлению, покорно опустил голову в облегчении. Ведь ему больше не нужно нести бремя ответов. Гаргье теперь понесёт эту ношу.
Юра поднялся, и колени снова заскрипели. Он отряхнул свои лохмотья и пошёл прочь от дерева, к своей конуре. Понимая, что больше не вернётся в неё. Конура Гаргьи-водоноса умерла сегодня утром.
Он прошёл мимо группы учеников, столпившихся у хижины для трапезы. Они расступились перед ним, и в их глазах читалось ожидание. Они ждали, что он скажет. Куда пойдёт и что сделает. Они были готовы следовать. Один из них, самый молодой, тщедушный паренёк, сделал робкий шаг вперёд. Его глаза горели фанатичным восторгом.
— Гаргья-джи… — его голос сорвался. — Твои слова… они сожгли меня изнутри. Я… я ничего не понимаю теперь.
Юра остановился и посмотрел на него. Он знал, что его зовут Аджита и что он — сирота.
— Хорошо, — сказал Юра, понимая, что это его первый последователь. — Это начало. Держись этого непонимания. Не пытайся его заполнить, а просто наблюдай за ним.
Он произнёс это, не думая. Фраза родилась из смеси буддийского «созерцания сомнения» и техник психотерапии, которые он помнил из московской жизни. Это был инновационный для этого времени алгоритм — управляемая растерянность.
Лицо Аджиты озарилось. Он нашёл то, что искал — разрешение не понимать. Это было сильнее любой истины.
— Я буду с тобой, Гаргья-джи, — выдохнул он, и в его голосе прозвучала клятва.
Юра кивнул и пошёл дальше. За его спиной он чувствовал взгляд Аджиты, прилипший к нему, как пиявка. Первый последователь. За ним будут другие.
Он зашёл в свою конуру, взял свою старую, потрёпанную циновку. Вышел. Посмотрел на ашрам, на хижины, на дерево, под которым сидел сломленный старик. Пахло дымом, навозом и… возможностью.
В его голове уже сформировалась мысль, лишённая всякой философии, сухая и практичная, как отчёт о продажах: «Так. Захват аудитории… если можно так выразиться… завершён. Теперь — масштабирование. Но не как гуру. Как… проводник. Кто-то должен показать, что путь — это не путь, а просто ходьба».
Он перекинул циновку через плечо и направился к краю ашрама, где росло одинокое, корявое дерево, поменьше баньяна, под которым сидел старик. Место для новой, отдельной точки силы. Он создал бренд «Гаргья» и теперь его нужно грамотно раскрутить.
Глава 13. Основание влияния
На следующее утро Юру разбудило ощущение чего-то теплого и мохнатого, нагло ползущего по его голени. Не открывая глаз, он резко дернул ногой. В тишине отчетливо прозвучал глухой шлепок о землю. Он приоткрыл один глаз. В сером свете, едва пробивавшемся сквозь листву, на его циновке восседал упитанный рыжий таракан. Он сидел неподвижно, и его усики, казалось, изучали воздух.
«Вот и сосед явился с визитом», — беззвучно выругался про себя Юра. Он так и не вернулся вчера в свою старую конуру, оставшись ночевать у корней баньяна. Пусть все видят: днем под деревом — старый Кашьяпа, молчаливый символ прошлого, а ночью — он, Гаргья, бодрствующий в тишине. Пусть думают, что это какая-то высокая преемственность и связь времен. Истина же будет заключаться в том, кто эту связь придумал тот и направляет.
