Джоанна заметила мой взгляд, и ее губы презрительно изогнулись:
- Успокоительный чай оказался слишком хорош, и теперь эта нахалка крепко спит, а за одно не путается у меня под ногами.
Ах вот оно что! И перед глазами тотчас предстал робот с подносом. Так вот почему он предлагал напитки только Терезе. Стоп! А вдруг... вдруг эта «ледяная статуя» сейчас врет, и с Мэйн произошло нечто ужасное?!
Сердце кольнуло от тревоги, я немедленно вскочила с кресла, в котором до этого сидела, и бросилась в соседнюю комнату.
Тереза действительно лежала на кровати, по-детски подложив под щеку сложенные вместе ладони. Ее грудь мерно вздымалась и опадала в такт тихому посапыванию. Чистый тебе ангелочек, когда спит.
? Ну как? Проверила?
Я обернулась и увидела на пороге комнаты Джоанну. Хм, сколько же здесь экранов, если голограмма может появляться где угодно и перемещаться по квартире так, как это бы сделал обычный человек? Я внимательно огляделась по сторонам и после непродолжительного поиска нашла один из экранов на гладком, словно отполированном до блеска потолке.
– Надеюсь, теперь мы можем продолжить наш разговор? – спросила Джоанна.
Еще раз взглянув на спокойно спящую Терезу, я вернулась к себе и устроилась на краешке точно такой же кровати, как и в комнате у журналистки, а Снежная королева зависла в воздухе прямо передо мной.
– Итак, что вам угодно? ¬ – первой проговорила я.
Лицо гостьи в ответ побелело еще сильнее, словно она не смогла удержать свой внутренний холод, и он вырвался наружу:
¬– О, я многое бы хотела тебе сказать, особенно о лжи и предательстве! –¬ отчеканила она.
Девушка внезапно приблизилась ко мне вплотную, и наши взгляды встретились. Господи, но как же я ошиблась, когда посчитала Джоанну холодной и неприступной. Сейчас в ее взгляде метались языки пламени.
«Да она же не просто злится! Она в ярости!» – внезапно поняла я.
– Слушай меня внимательно, наглая девчонка! Только попробуй его еще раз предать, и я больше не стану никого слушать, а просто уничтожу тебя!
Я даже на мгновение растерялась. Ну, что за ерунду она несет?! Неужели Джоанна ¬ и в самом деле сумасшедшая?!
¬– Интересно, кого это я предала?
Должна же я в конце концов знать, в чем меня обвиняют.
– Димитрия, конечно же! ¬– зло прошипела Снежная королева.
Мои глаза расширились от удивления. Этот разговор казался мне все более абсурдным.
– Я никого и никогда не предавала! – немного резче обычного все же проговорила я.
– Можешь ничего не объяснять, я все равно тебе не верю, – моя странная собеседница зло усмехнулась, – и все же пока не трону! Но помни, – ее глаза превратились в две узкие щелочки, –¬ стоит тебе сделать только один неверный шаг, и спасти тебя не сможет даже Димитрий!
Снежная королева опалила меня еще одним яростным взглядом, но уже через несколько мгновений внешне полностью совладала со своими чувствами.
Затем изображение уже привычно подернулось легкой рябью.
– Нет! Постой!
Я должна была во всем разобраться. В последнее время в моей жизни и так хватало незаслуженных обвинений, чтобы приплюсовывать к ним еще и эти.
Но голограмма растворилась в воздухе, а я в очередной раз осталась один на один со своими вопросами и проблемами.
Возможно, при других обстоятельствах и можно было бы все сказанное в этой комнате списать на безумие Джоанной, но меня сбивала с толку непоколебимая уверенность последней в своих словах. А если так, тогда возникал вопрос: как и когда я могла предать Димитрия?! Хм, придется чуть позже еще раз пообщаться с этой ненормальной.
Сегодня Тереза напоминала разъяренно шипящую кошку. Ну да, встречу с Димитрием она проспала, но обвинила при этом почему-то меня. Я, по ее словам, будто бы и «подорвала авторитет прессы», и «поспособствовала укрывательству ценной информации». В общем, стала самым злостным врагом свободы и справедливости. Но вот наконец ее комментарии и попытки надавить на чувство вины сделали свое черное дело.
– Согласна на интервью! Спрашивай! – не выдержала я.
– Вот это другое дело, – тут же усмехнулась журналистка и, не теряя времени даром, задала, судя по всему, свой главный вопрос: – А ты его убила до или после ваших постельных утех? Да и вообще, каким сенатор был любовником?
Я уставилась на нее тяжелым взглядом, даже моргать на время перестала. Во мне в тот момент боролось два совершенно разных желания: убить или… расхохотаться. Ведь из всех возможных вопросов Мэйн выбрала именно те, на которые я ничего не могла ответить, но не потому что не хотела, а потому что не знала. Питер Хопкинс всегда неохотно делился подробностями личной жизни. Только однажды он упомянул о какой-то давней истории, но, кажется, она закончилась не вполне счастливо, и его избранница предпочла другого. Однако рассказывать все это охотнице за сенсациями было бы не только верхом идиотизма, но и неуважения к памяти Хопкинса.
– Ну так что? – поторопила меня Тереза.
– Э-э-э… сложно сказать....
– Да что ты мнешься?! – взорвалась журналистка: – Разве не понимаешь: на мой канал никто даже не взглянет, если я буду подавать информацию примерно вот так, как ты! Ладно, сама придумаю все подробности, а затем напишу, что после ночи любви ты прикончила его кухонным ножом.
– Во-первых, его застрелили, – мрачно поправила я, – а, во-вторых, за что именно по твоей версии я должна была поступить так со своим любовником?
– Ну хорошо, соглашусь: переборщила, – и не успела я облегченно выдохнуть, как Тереза продолжила: – Но только с последним предположением, в остальном же я действительно сделаю из твоей истории конфетку, а не черствый сухарь, которым ты предлагаешь давиться моим зрителям.
Я тяжело вздохнула. Мало того, что эта особа оказалась натурой до крайности эгоистичной и самовлюбленной, так она, к тому же, еще и не умела слушать, а для настоящего журналиста подобное просто непростительно. Зато вот с фантазией у нее, к сожалению, получался даже перебор. Ну и писала бы тогда сценарии для любовных сериалов, а не пересказывала чужие сплетни.
Я почувствовала новый прилив раздражения. Всегда терпеть не могла этих дешевых сетевых сплетников. Моей семье и раньше от них доставалось. Я до сих пор прекрасно помнила сколько ненужного внимания привлекали выступления мамы. Поправилась или похудела, изменила форму носа или губ, одела туфли от Valentino или Armani – все, абсолютно все могло стать предметом бурных обсуждений. А сколько кривотолков и досужих домыслов могла вызвать ее нечаянная улыбка или ничего не значащий разговор!
Да и отцу не раз доставалось. Я до сих пор помнила тот скандал, который разразился после статьи в Дейли Мейл. Кажется, ему тогда приписали измену с известной американской танцовщицей Миленой Мартинес. В то время мама даже отослала меня подальше от скандала.
Я вздохнула. Столько лет прошло, а у меня перед глазами все еще стоит образ моей бабушки, уверенной и несгибаемой леди Элизабет Беннет. Знаю, она по-своему любила меня, но от нее даже я бы не дождалась потакания слезам и собственным слабостям. Вот и в тот день бабушка решительно выключила новости и строго посмотрела на меня: «Александра, я скажу это только один раз и больше повторять не стану: будь выше сплетен и не давай им испортить твою жизнь». Я грустно улыбнулась. Наша семья тогда не распалась, но того случая я не забывала никогда, а «желтую» прессу после этого ненавидела.
Впрочем, родители всегда старались оберегать меня от ее чудовищного влияния, но после аварии все изменилось. Возможно, тогда своими бестактными вопросами журналисты в конце концов и разорвали бы мое сердце, мучимое болью и одиночеством, если б не вмешательство Хопкинса. Я вздохнула. Вот бы и Терезу заставить не нести всякую чушь! Я вновь прислушалась к ее словам.
– … но знаешь, – между тем заявила журналистка, – я могу и не выкладывать всего этого в сеть…
Я с недоверием уставилась на нее. Подвох! Здесь должен быть подвох!
– … если ты обеспечишь меня какой-нибудь другой сенсацией…
Час от часу не легче!
– … например, рассказом о кристалле, который все так усердно ищут, – и Тереза так пристально уставилась на меня, словно пыталась в тот момент прошить рентгеновским лучом: – Рассказывай, что вы с Димитрием разнюхали, пока я спала?!
Хм, интересно, а не затеяла ли она весь этот цирк только ради этого? Если так, то Тереза сильно просчиталась. Ведь мы, к сожалению, не нашли никаких зацепок. Но разве можно прямо сказать об этом Мэйн? Нет, это приведет лишь к новому потоку злобных комментариев и жалоб.
Впрочем, при желании выход из положения всегда найдется. Я прищурилась. Раз Тереза обожает всякие подробности, пускай получает их сполна.
– У Димитрия есть целая подборка видеоматериалов о Питере Хопкинсе со светских раутов, совещаний в Сенате и даже из его квартиры. Там собрана вся его жизнь за последние месяцы. А поскольку я общалась с Хопкинсом чаще остальных, да и замешана в этом деле с головой, то наш новый знакомый и предложил мне вместе изучить эти записи. Возможно, я смогу обнаружить детали, которые выведут нас на кристалл и самого убийцу.
– Вот это да! – Тереза тихо присвистнула: – А Димитрий-то отлично подготовился! – ее восхищение прозвучало вполне искренне: – Не знаю, как ему удалось достать записи заседаний Сената, а о квартире вообще молчу. Ты ведь наверняка слышала, сколько богатеи тратят денег на собственную безопасность и конфиденциальность?
– Но… может ты немного преувеличиваешь? И достать такие сведения хоть и сложно, но вполне возможно?
– Поверь, я знаю, о чем говорю! – возмутилась Тереза: – А на фоне этого возникает другой вопрос: кто же такие этот Димитрий и его ненормальная подружка?
Хм, действительно мой новый союзник казался личностью более чем незаурядной и таинственной.
– Ладно! Димитрий от меня все равно никуда не денется, – вдруг заявила Тереза, кокетливо поправляя декольте, а затем внезапно нахмурилась: – Хватит мне зубы заговаривать! Давай рассказывай, что за видеозаписи вы без меня просмотрели?!
Я мстительно усмехнулась, но журналистка этого не заметила. Ладно! Тогда приступим к осуществлению моего хитрого плана. И я начала во всех подробностях (по большей части выдуманных на ходу) рассказывать ей об одном из тех скучных светских приемов, на которых собиралось высшее общество Лондона.
Не знаю, почему такого домоседа как Питер Хопкинс туда занесло, но сейчас я в какой-то степени даже была ему за это благодарна. Не стану скрывать, наблюдать за все сильнее вытягивающейся физиономией Терезы Мэйн было приятно. Но затем мои мысли приобрели несколько другое направление. Я снова задумалась о Хопкинсе. И все же каким разным он мог быть! Сегодня я впервые увидела его властным и высокомерным. Но в то же время разве моего друга стоило за это корить? В стае акул и мне порой приходилось показывать зубы. Но все равно я знала: даже этот образ надменного аристократа никогда не сможет уничтожить из моей памяти совершенно другого Хопкинса.
Нет, он никогда не был для меня ученым, зацикленным только на науке, или сенатором, увязнувшем в политике, или бизнесменом, не замечающим ничего кроме прибыли. Питер всегда поражал разносторонностью взглядов и интересов, он знал так много и был настолько многогранной личностью, что мое восхищение этим человеком наоборот только возросло.
Не знаю, почему Хопкинс когда-то решил помочь обычной художнице. Но я никогда не жалела ни о нашем знакомстве, ни о дружбе. И даже сейчас на самом дне цивилизованного мира, несмотря на убийство и преследование, я не отказалась бы от этой части собственного прошлого.
– Нет-нет! – голос Терезы резко выдернул меня из воспоминаний: – Заурядная светская вечеринка – это слишком скучно!
– Тогда могу еще рассказать о благотворительном аукционе, – со скрытой издевкой предложила я: – На нем господин Хопкинс…
– Это тоже не подойдет!
– Прости, но тогда у меня все, – и я развела руками в стороны.
– Что значит «все»?! – возмутилась Мэйн: – Уверена, ты мне чего-то не договариваешь!
Я поморщилась. Вот рыба-прилипала! И продолжила уже более твердо:
¬– Мне больше нечего добавить.
Хотя на самом деле это была лишь часть правды. Но она касалось уже не Хопкинса, а Димитрий. Я все пыталась понять, что он за человек, потихоньку наблюдала за ним. На первый взгляд Димитрий и в самом деле казался бесчувственной глыбой льда, и в то же время даже на его лице иногда проскальзывали эмоций.
Но, черт возьми, рассказывать о результатах своих наблюдений дотошной журналистке?! Никогда и ни за что! Ведь я давно уже заметила те расчетливые взгляды, которые она бросала в сторону Димитрия. Скорей всего Тереза хотела как-то использовать его в своих далеко идущих карьерных планах. Но в отличие от истории с Освальдом я на этот раз сильно сомневалась в их успехе и надеялась, что Мэйн сама в конце концов отступит от своей затеи.
Однако Тереза оказалась упорной во всем, даже в очаровании этого ледяного принца. Она больше ни разу не позволила себе пропустить совместных просмотров, но на видеозаписи почти не обращала внимания, зато постоянно пыталась втянуть в разговор Димитрия, при чем делала это так виртуозно, что иногда даже получала от него довольно сдержанные комментарии. Ради материала журналистка попыталась, было, найти общий язык и с Джоанной. Но тут ее ждало полное фиаско. Несмотря на все ухищрения Терезы, Снежная королева оставалась верна себе и по-прежнему смотрела на Мэйн, как на мелкое, но вредоносное насекомое. Однако закончилась вся эта история быстро и с неожиданным финалом.
Однажды, примерно после двухнедельного пребывания в Лабиринте, Тереза вдруг заявила, что больше не намерена отсиживаться в такой жалкой дыре.
– Интересно, и что же ты предлагаешь? Потребовать от Димитрия каких-нибудь особенных условий? Например, другое жилье? – насмешливо спросила я.
– Да при чем здесь это?! – возмутилась Мэйн, а затем проговорила уже тише: – Материалов и о Лабиринте, и о твоем сенаторе у меня собралось предостаточно. Пусть они не слишком сенсационные, но из них все равно можно легко смонтировать цикл передач, – а затем с некоторой торжественностью закончила: – В общем, я собираюсь вернуться домой!
– А ты говорила Димитрию о своем решении?
Честно говоря, я сильно сомневалась, что он все-таки позволит журналистке раскрыть в сети информацию о Лабиринте.
– Только не напоминай мне про этого бесчувственного чурбана! – Тереза картинно коснулась ладонью виска, словно у нее резко началась мигрень: – Вчера я в последний раз попыталась наладить с ним нормальные отношения и попросила ответить на пару вопросов. Однако этот хам вдруг заявил, что его время слишком ценно, и он не хочет тратить его впустую. Представляешь?! – лицо Мэйн налилось румянцем от праведного гнева.
Ох, как же я понимала всю степень раздражения… Димитрия.
– Но и это еще не все! – взорвалась журналистка: – Он вдруг заявил, что все знает про отснятый материал и разрешит мне выкладывать его в сеть только после того, как сам его просмотрит! А если я не соглашусь на эти условия, он отформатирует мой вирт.
– А ты ничего не путаешь?
Уж слишком невероятно звучала эта угроза. Ведь вирт был настолько тесно связан с нервной системой человека, что внести в него изменения без желания на то владельца становилось практически невозможно.
- Успокоительный чай оказался слишком хорош, и теперь эта нахалка крепко спит, а за одно не путается у меня под ногами.
Ах вот оно что! И перед глазами тотчас предстал робот с подносом. Так вот почему он предлагал напитки только Терезе. Стоп! А вдруг... вдруг эта «ледяная статуя» сейчас врет, и с Мэйн произошло нечто ужасное?!
Сердце кольнуло от тревоги, я немедленно вскочила с кресла, в котором до этого сидела, и бросилась в соседнюю комнату.
Тереза действительно лежала на кровати, по-детски подложив под щеку сложенные вместе ладони. Ее грудь мерно вздымалась и опадала в такт тихому посапыванию. Чистый тебе ангелочек, когда спит.
? Ну как? Проверила?
Я обернулась и увидела на пороге комнаты Джоанну. Хм, сколько же здесь экранов, если голограмма может появляться где угодно и перемещаться по квартире так, как это бы сделал обычный человек? Я внимательно огляделась по сторонам и после непродолжительного поиска нашла один из экранов на гладком, словно отполированном до блеска потолке.
– Надеюсь, теперь мы можем продолжить наш разговор? – спросила Джоанна.
Еще раз взглянув на спокойно спящую Терезу, я вернулась к себе и устроилась на краешке точно такой же кровати, как и в комнате у журналистки, а Снежная королева зависла в воздухе прямо передо мной.
– Итак, что вам угодно? ¬ – первой проговорила я.
Лицо гостьи в ответ побелело еще сильнее, словно она не смогла удержать свой внутренний холод, и он вырвался наружу:
¬– О, я многое бы хотела тебе сказать, особенно о лжи и предательстве! –¬ отчеканила она.
Девушка внезапно приблизилась ко мне вплотную, и наши взгляды встретились. Господи, но как же я ошиблась, когда посчитала Джоанну холодной и неприступной. Сейчас в ее взгляде метались языки пламени.
«Да она же не просто злится! Она в ярости!» – внезапно поняла я.
– Слушай меня внимательно, наглая девчонка! Только попробуй его еще раз предать, и я больше не стану никого слушать, а просто уничтожу тебя!
Я даже на мгновение растерялась. Ну, что за ерунду она несет?! Неужели Джоанна ¬ и в самом деле сумасшедшая?!
¬– Интересно, кого это я предала?
Должна же я в конце концов знать, в чем меня обвиняют.
– Димитрия, конечно же! ¬– зло прошипела Снежная королева.
Мои глаза расширились от удивления. Этот разговор казался мне все более абсурдным.
– Я никого и никогда не предавала! – немного резче обычного все же проговорила я.
– Можешь ничего не объяснять, я все равно тебе не верю, – моя странная собеседница зло усмехнулась, – и все же пока не трону! Но помни, – ее глаза превратились в две узкие щелочки, –¬ стоит тебе сделать только один неверный шаг, и спасти тебя не сможет даже Димитрий!
Снежная королева опалила меня еще одним яростным взглядом, но уже через несколько мгновений внешне полностью совладала со своими чувствами.
Затем изображение уже привычно подернулось легкой рябью.
– Нет! Постой!
Я должна была во всем разобраться. В последнее время в моей жизни и так хватало незаслуженных обвинений, чтобы приплюсовывать к ним еще и эти.
Но голограмма растворилась в воздухе, а я в очередной раз осталась один на один со своими вопросами и проблемами.
Возможно, при других обстоятельствах и можно было бы все сказанное в этой комнате списать на безумие Джоанной, но меня сбивала с толку непоколебимая уверенность последней в своих словах. А если так, тогда возникал вопрос: как и когда я могла предать Димитрия?! Хм, придется чуть позже еще раз пообщаться с этой ненормальной.
Глава 10
Сегодня Тереза напоминала разъяренно шипящую кошку. Ну да, встречу с Димитрием она проспала, но обвинила при этом почему-то меня. Я, по ее словам, будто бы и «подорвала авторитет прессы», и «поспособствовала укрывательству ценной информации». В общем, стала самым злостным врагом свободы и справедливости. Но вот наконец ее комментарии и попытки надавить на чувство вины сделали свое черное дело.
– Согласна на интервью! Спрашивай! – не выдержала я.
– Вот это другое дело, – тут же усмехнулась журналистка и, не теряя времени даром, задала, судя по всему, свой главный вопрос: – А ты его убила до или после ваших постельных утех? Да и вообще, каким сенатор был любовником?
Я уставилась на нее тяжелым взглядом, даже моргать на время перестала. Во мне в тот момент боролось два совершенно разных желания: убить или… расхохотаться. Ведь из всех возможных вопросов Мэйн выбрала именно те, на которые я ничего не могла ответить, но не потому что не хотела, а потому что не знала. Питер Хопкинс всегда неохотно делился подробностями личной жизни. Только однажды он упомянул о какой-то давней истории, но, кажется, она закончилась не вполне счастливо, и его избранница предпочла другого. Однако рассказывать все это охотнице за сенсациями было бы не только верхом идиотизма, но и неуважения к памяти Хопкинса.
– Ну так что? – поторопила меня Тереза.
– Э-э-э… сложно сказать....
– Да что ты мнешься?! – взорвалась журналистка: – Разве не понимаешь: на мой канал никто даже не взглянет, если я буду подавать информацию примерно вот так, как ты! Ладно, сама придумаю все подробности, а затем напишу, что после ночи любви ты прикончила его кухонным ножом.
– Во-первых, его застрелили, – мрачно поправила я, – а, во-вторых, за что именно по твоей версии я должна была поступить так со своим любовником?
– Ну хорошо, соглашусь: переборщила, – и не успела я облегченно выдохнуть, как Тереза продолжила: – Но только с последним предположением, в остальном же я действительно сделаю из твоей истории конфетку, а не черствый сухарь, которым ты предлагаешь давиться моим зрителям.
Я тяжело вздохнула. Мало того, что эта особа оказалась натурой до крайности эгоистичной и самовлюбленной, так она, к тому же, еще и не умела слушать, а для настоящего журналиста подобное просто непростительно. Зато вот с фантазией у нее, к сожалению, получался даже перебор. Ну и писала бы тогда сценарии для любовных сериалов, а не пересказывала чужие сплетни.
Я почувствовала новый прилив раздражения. Всегда терпеть не могла этих дешевых сетевых сплетников. Моей семье и раньше от них доставалось. Я до сих пор прекрасно помнила сколько ненужного внимания привлекали выступления мамы. Поправилась или похудела, изменила форму носа или губ, одела туфли от Valentino или Armani – все, абсолютно все могло стать предметом бурных обсуждений. А сколько кривотолков и досужих домыслов могла вызвать ее нечаянная улыбка или ничего не значащий разговор!
Да и отцу не раз доставалось. Я до сих пор помнила тот скандал, который разразился после статьи в Дейли Мейл. Кажется, ему тогда приписали измену с известной американской танцовщицей Миленой Мартинес. В то время мама даже отослала меня подальше от скандала.
Я вздохнула. Столько лет прошло, а у меня перед глазами все еще стоит образ моей бабушки, уверенной и несгибаемой леди Элизабет Беннет. Знаю, она по-своему любила меня, но от нее даже я бы не дождалась потакания слезам и собственным слабостям. Вот и в тот день бабушка решительно выключила новости и строго посмотрела на меня: «Александра, я скажу это только один раз и больше повторять не стану: будь выше сплетен и не давай им испортить твою жизнь». Я грустно улыбнулась. Наша семья тогда не распалась, но того случая я не забывала никогда, а «желтую» прессу после этого ненавидела.
Впрочем, родители всегда старались оберегать меня от ее чудовищного влияния, но после аварии все изменилось. Возможно, тогда своими бестактными вопросами журналисты в конце концов и разорвали бы мое сердце, мучимое болью и одиночеством, если б не вмешательство Хопкинса. Я вздохнула. Вот бы и Терезу заставить не нести всякую чушь! Я вновь прислушалась к ее словам.
– … но знаешь, – между тем заявила журналистка, – я могу и не выкладывать всего этого в сеть…
Я с недоверием уставилась на нее. Подвох! Здесь должен быть подвох!
– … если ты обеспечишь меня какой-нибудь другой сенсацией…
Час от часу не легче!
– … например, рассказом о кристалле, который все так усердно ищут, – и Тереза так пристально уставилась на меня, словно пыталась в тот момент прошить рентгеновским лучом: – Рассказывай, что вы с Димитрием разнюхали, пока я спала?!
Хм, интересно, а не затеяла ли она весь этот цирк только ради этого? Если так, то Тереза сильно просчиталась. Ведь мы, к сожалению, не нашли никаких зацепок. Но разве можно прямо сказать об этом Мэйн? Нет, это приведет лишь к новому потоку злобных комментариев и жалоб.
Впрочем, при желании выход из положения всегда найдется. Я прищурилась. Раз Тереза обожает всякие подробности, пускай получает их сполна.
– У Димитрия есть целая подборка видеоматериалов о Питере Хопкинсе со светских раутов, совещаний в Сенате и даже из его квартиры. Там собрана вся его жизнь за последние месяцы. А поскольку я общалась с Хопкинсом чаще остальных, да и замешана в этом деле с головой, то наш новый знакомый и предложил мне вместе изучить эти записи. Возможно, я смогу обнаружить детали, которые выведут нас на кристалл и самого убийцу.
– Вот это да! – Тереза тихо присвистнула: – А Димитрий-то отлично подготовился! – ее восхищение прозвучало вполне искренне: – Не знаю, как ему удалось достать записи заседаний Сената, а о квартире вообще молчу. Ты ведь наверняка слышала, сколько богатеи тратят денег на собственную безопасность и конфиденциальность?
– Но… может ты немного преувеличиваешь? И достать такие сведения хоть и сложно, но вполне возможно?
– Поверь, я знаю, о чем говорю! – возмутилась Тереза: – А на фоне этого возникает другой вопрос: кто же такие этот Димитрий и его ненормальная подружка?
Хм, действительно мой новый союзник казался личностью более чем незаурядной и таинственной.
– Ладно! Димитрий от меня все равно никуда не денется, – вдруг заявила Тереза, кокетливо поправляя декольте, а затем внезапно нахмурилась: – Хватит мне зубы заговаривать! Давай рассказывай, что за видеозаписи вы без меня просмотрели?!
Я мстительно усмехнулась, но журналистка этого не заметила. Ладно! Тогда приступим к осуществлению моего хитрого плана. И я начала во всех подробностях (по большей части выдуманных на ходу) рассказывать ей об одном из тех скучных светских приемов, на которых собиралось высшее общество Лондона.
Не знаю, почему такого домоседа как Питер Хопкинс туда занесло, но сейчас я в какой-то степени даже была ему за это благодарна. Не стану скрывать, наблюдать за все сильнее вытягивающейся физиономией Терезы Мэйн было приятно. Но затем мои мысли приобрели несколько другое направление. Я снова задумалась о Хопкинсе. И все же каким разным он мог быть! Сегодня я впервые увидела его властным и высокомерным. Но в то же время разве моего друга стоило за это корить? В стае акул и мне порой приходилось показывать зубы. Но все равно я знала: даже этот образ надменного аристократа никогда не сможет уничтожить из моей памяти совершенно другого Хопкинса.
Нет, он никогда не был для меня ученым, зацикленным только на науке, или сенатором, увязнувшем в политике, или бизнесменом, не замечающим ничего кроме прибыли. Питер всегда поражал разносторонностью взглядов и интересов, он знал так много и был настолько многогранной личностью, что мое восхищение этим человеком наоборот только возросло.
Не знаю, почему Хопкинс когда-то решил помочь обычной художнице. Но я никогда не жалела ни о нашем знакомстве, ни о дружбе. И даже сейчас на самом дне цивилизованного мира, несмотря на убийство и преследование, я не отказалась бы от этой части собственного прошлого.
– Нет-нет! – голос Терезы резко выдернул меня из воспоминаний: – Заурядная светская вечеринка – это слишком скучно!
– Тогда могу еще рассказать о благотворительном аукционе, – со скрытой издевкой предложила я: – На нем господин Хопкинс…
– Это тоже не подойдет!
– Прости, но тогда у меня все, – и я развела руками в стороны.
– Что значит «все»?! – возмутилась Мэйн: – Уверена, ты мне чего-то не договариваешь!
Я поморщилась. Вот рыба-прилипала! И продолжила уже более твердо:
¬– Мне больше нечего добавить.
Хотя на самом деле это была лишь часть правды. Но она касалось уже не Хопкинса, а Димитрий. Я все пыталась понять, что он за человек, потихоньку наблюдала за ним. На первый взгляд Димитрий и в самом деле казался бесчувственной глыбой льда, и в то же время даже на его лице иногда проскальзывали эмоций.
Но, черт возьми, рассказывать о результатах своих наблюдений дотошной журналистке?! Никогда и ни за что! Ведь я давно уже заметила те расчетливые взгляды, которые она бросала в сторону Димитрия. Скорей всего Тереза хотела как-то использовать его в своих далеко идущих карьерных планах. Но в отличие от истории с Освальдом я на этот раз сильно сомневалась в их успехе и надеялась, что Мэйн сама в конце концов отступит от своей затеи.
Однако Тереза оказалась упорной во всем, даже в очаровании этого ледяного принца. Она больше ни разу не позволила себе пропустить совместных просмотров, но на видеозаписи почти не обращала внимания, зато постоянно пыталась втянуть в разговор Димитрия, при чем делала это так виртуозно, что иногда даже получала от него довольно сдержанные комментарии. Ради материала журналистка попыталась, было, найти общий язык и с Джоанной. Но тут ее ждало полное фиаско. Несмотря на все ухищрения Терезы, Снежная королева оставалась верна себе и по-прежнему смотрела на Мэйн, как на мелкое, но вредоносное насекомое. Однако закончилась вся эта история быстро и с неожиданным финалом.
Однажды, примерно после двухнедельного пребывания в Лабиринте, Тереза вдруг заявила, что больше не намерена отсиживаться в такой жалкой дыре.
– Интересно, и что же ты предлагаешь? Потребовать от Димитрия каких-нибудь особенных условий? Например, другое жилье? – насмешливо спросила я.
– Да при чем здесь это?! – возмутилась Мэйн, а затем проговорила уже тише: – Материалов и о Лабиринте, и о твоем сенаторе у меня собралось предостаточно. Пусть они не слишком сенсационные, но из них все равно можно легко смонтировать цикл передач, – а затем с некоторой торжественностью закончила: – В общем, я собираюсь вернуться домой!
– А ты говорила Димитрию о своем решении?
Честно говоря, я сильно сомневалась, что он все-таки позволит журналистке раскрыть в сети информацию о Лабиринте.
– Только не напоминай мне про этого бесчувственного чурбана! – Тереза картинно коснулась ладонью виска, словно у нее резко началась мигрень: – Вчера я в последний раз попыталась наладить с ним нормальные отношения и попросила ответить на пару вопросов. Однако этот хам вдруг заявил, что его время слишком ценно, и он не хочет тратить его впустую. Представляешь?! – лицо Мэйн налилось румянцем от праведного гнева.
Ох, как же я понимала всю степень раздражения… Димитрия.
– Но и это еще не все! – взорвалась журналистка: – Он вдруг заявил, что все знает про отснятый материал и разрешит мне выкладывать его в сеть только после того, как сам его просмотрит! А если я не соглашусь на эти условия, он отформатирует мой вирт.
– А ты ничего не путаешь?
Уж слишком невероятно звучала эта угроза. Ведь вирт был настолько тесно связан с нервной системой человека, что внести в него изменения без желания на то владельца становилось практически невозможно.
