– Но ты ведь понимаешь, что никакого инфокристалла у меня нет?! – возмутилась я.
– Да... теперь уже да... Ты знаешь не больше моего, иначе бы не строила настолько нелепых предположений о моем участие в убийстве дяди.
Мы оба замолчали. Не знаю, что там думал в тот момент Лоули, но я размышляла над его словами. Все это действительно походило на правду, а значит племянник Хопкинса никого не убивал, и я ошиблась в своих предположениях от начала и до конца? Но если так, то кто же тогда застрелил моего друга?
Чуть позже, когда мы покидали базу Ястребов, я спросила у Дима, верит ли он в рассказанную Верноном историю.
– Да, все это вполне возможно, –¬ задумчиво проговорил он, подтверждая мои собственные выводы.
– Значит, мы снова в тупике?
– Ну не совсем так. Я уверен: это настоящий убийца Хопкинса велел Ястребам схватить Лоули, а потом приказал избавиться от него. Вернон единственный, кто хоть и не видел его лица, но общался с ним напрямую и все еще жив. Значит, у нас есть надежда, что он вспомнит какие-нибудь подробности, которые указали бы на личность убийцы.
– А, по-моему, на это не стоит слишком рассчитывать. Он ведь сам признался, в каком тогда был ужасном состоянии.
– И все же я решил на время пригласить его к нам в Лабиринт. Пусть немного поживет под присмотром Джоанны.
Я пожала плечами. Сомневаюсь, что он нам чем-то поможет. Этот Вернон Лоули –¬ даже не ниточка, а паутинка какая-то.
Удивительно, но если б мне кто-нибудь еще месяц назад сказал, что я буду чувствовать себя гораздо спокойней и уверенней под нежно-зелеными сводами Лабиринта, чем под голубым небом, никогда бы не поверила. И тем не менее сейчас это было именно так.
Ощущение чего-то теплого шевельнулось в душе, когда наша команда вновь спустилась на самое дно города, туда, где царствовали забытые людьми машины.
Я видела, как Лоули всю дорогу таращился вокруг и хлопал изумленными глазами. Мне же Лабиринт теперь казался каким-то особенно родным. И пусть это звучало немного странно, но... да, мне действительно нравилась эта «живая» свалка. А вот угрозы и всякие ограничения, наоборот, жутко раздражали! Я хотела когда угодно покидать и возвращаться в Лабиринт, при этом не страшась ни полиции, ни убийцы.
«Ничего, мы вместе докопаемся до сути!» – я то и дело мысленно повторяла эту фразу. И пусть последняя зацепка оказалась ложной, а Лоули невиновен, но я все еще надеялась узнать правду. Хотя последние события, должна признать, только еще сильнее запутывали дело. Кто посмел отравить Ястребов?! И живы ли они? А если нет, то куда подевались их тела? Эти вопросы то и дело всплывали в голове, и я в конце концов даже высказала их вслух.
– Не думаю, что они все еще живы, – вздохнул Дим.
Я понимала: ему совсем не хотелось огорчать меня таким ответом, но и сказать неправду он тоже не мог.
– Да, люди - крайне неприятные и жестокие создания, – добавила и Джоанна, которая часто незримо присутствовала рядом с нами.
– По-моему, ты перегибаешь палку, – осторожно возразила я, не соглашаясь с таким обобщением.
Ведь на ряду с Лучиелли, Костасом, Ястребами и неизвестным убийцей были и такие люди, как мои родители или бабушка, или господин Хопкинс. Но Джоанна сейчас вряд ли приняла бы другое, отличное от высказанного ею мнение. Вместо этого голограмма Снежной королевы на миг появилась в воздухе, затем наградила меня как всегда раздраженным взглядом, а затем снова исчезла.
– И почему она меня так ненавидит? – вздохнула я.
– К сожалению, в этом есть и моя вина, – неожиданно признался Димитрий.
– Не понимаю. Поясни! – я осторожно прикоснулась к плечу мужчины.
– Знаешь, – задумчиво проговорил он, – иногда слишком сложно простить давние обиды и упреки. Тем более Джоанне с ее идеальной памятью.
– Ну а тебе?
– Я давно отпустил свое прошлое и сейчас ни о чем не жалею.
Но, несмотря на все заверения Дима, я все равно почувствовала: те давние события все еще важны для него. А потому и попросила:
– Расскажи...
Может так ему станет легче?
И Димитрий, немного поколебавшись, все же заговорил:
– Ты ведь, наверное, помнишь, как я любил в детстве спускаться в Лабиринт?
– Да, – улыбнулась я, – ты и меня сюда когда-то притащил, чтобы показать какое-то механическое насекомое.
– Верно.
Моя улыбка зеркально отразилась на его лице, и он тотчас из чужого и малознакомого человека превратился в того старого доброго приятеля Дима, которого я когда-то боготворила.
– Мне всегда нравилось возиться со всякими механическими штуковинами, – продолжил он: – Как бы странно это ни звучало, но здесь, в Лабиринте, среди его чудовищ я порой чувствовал себя гораздо свободнее, чем в собственной семье, – с грустью признался мой давний друг: – К сожалению, дома родительская любовь делилась слишком неравномерно между мной и старшим братом. Позже… гораздо позже я попытался разобраться в причинах такой несправедливости и постепенно пришел к выводу: такое разное отношение сложилось еще до нашего появления на свет. Моя мать всегда была повернута на астрологии и, как бы глупо это ни звучало, доверяла гороскопам гораздо больше, чем логическому мышлению. Однажды она даже призналась, что специально высчитывала дни зачатия для моего старшего брата. Тина Уильямс надеялась: судьба такого ребенка сложится удачно, благодаря чему для нее наконец откроются двери в высший свет. Мое же рождение получилось спонтанным и не особо значимым по предсказанию все тех же звезд. К тому же из-за этого мать вынуждена была отложить процедуру первого приема сыворотки молодости, а затем часто ставила мне в укор несколько морщинок на ее почти идеальном лице. Возможно, ты скажешь, все это мелочи, но первый камень на чашу весов в пользу моего брата Эйдена был брошен еще тогда, – на губах Димитрия скользнула горькая усмешка.
А мне вдруг вспомнилась эта невысокая худая женщина и какая-то немного заискивающая улыбка, с которой она всегда смотрела на меня. Тина поощряла нашу с Димом дружбу. Раньше мне казалось: это из-за того, что я ей нравилась. Но теперь… в свете открывшихся фактов… скорее маме Дима льстило, что ее сын общается с дочерью знаменитости.
– Вторым аргументом в пользу Эйдена стали его школьные успехи. «Лучший в классе», «лучший на параллели» – ему все пророчили прекрасное будущее. Помню, как мне постоянно приводили его в пример и родители, и учителя, когда через несколько лет я тоже пошел учиться. Но, увы, радовать отличными результатами как у Эйдена я не спешил. Все предметы, в которых требовалось красиво говорить на публике, давались мне с таким скрипом, что его, наверное, слышали даже на каком-нибудь Юпитере, – он усмехнулся, – зато мне нравились математика и физика.
– Ага, я помню, как ты помогал мне решать задачи.
– А ты однажды сочинила для меня целое стихотворение.
– Кажется, мы тогда здорово дополняли друг друга.
Мы улыбнулись уже одновременно.
– Знаешь, а ведь я скучал по тебе, – неожиданно признался Дим, – и потом, когда ты перестала приходить, все равно ждал тебя на нашем месте.
– Прости, – я опустила голову, – но обстоятельства сложились так...
– Не надо, Алекс. Потом я узнал, какая трагедия случилась в вашей семье.
Кажется, Дим впервые после нашей встречи назвал меня коротким именем. Это неожиданно всколыхнуло нечто давно забытое в моем сердце, и я впервые после смерти Питера Хопкинса почувствовала, как внутри вновь становится тепло.
– Значит, ты больше не обижаешься на меня?
– Этого никогда и не было, – но, заметив мой скептический взгляд, Димитрий все-таки признался: – Ну, может быть чуть-чуть в самом начале.
– А Джоанна? Почему она ненавидит меня, ведь мы с ней раньше вообще никогда не встречались.
– Ты с ней – нет, но вот она тебя видела множество раз. Однако не стану забегать вперед и расскажу все по порядку.
Я кивнула и приготовилась терпеливо слушать.
– Примерно через несколько месяцев как вы переехали, случилось непоправимое, – и лицо Димитрия словно почернело: – В тот день в Лабиринт спустилось несколько очередных искателей приключений, взломавших код доступа. Я сталкивался с этими людьми не в первый раз. Отличное знание Лабиринта до сих пор помогало мне оставаться незамеченным, но теперь все сложилось иначе. Как сейчас помню голос одного из этих экстрималов, который меня окликнул. Я же прекрасно понимал: если попадусь к ним в руки, семья тотчас узнает, где их младший сын пропадает столько времени, и от этого разочаруется во мне еще больше. Я никогда не бежал так быстро и так неосторожно, как в тот день. А в Лабиринте, ты ведь и сама прекрасно знаешь, последнее недопустимо. В конце концов я упал хоть и с небольшой высоты, но умудрился сильно повредить позвоночник.
И пусть последние слова Димитрий произнес таким спокойным обыденным тоном, но мое сердце тут же защемило от боли. Представляю, что ему тогда пришлось пережить.
– Не знаю, сколько я пролежал в беспамятстве. В конце концов меня вытащили из Лабиринта те самые искатели приключений, от которых я пытался сбежать, ¬ – продолжил Дим: ¬– Именно они и доставили меня в больницу.
– Значит, все закончилось хорошо, – улыбнулась я, но, заметив на лице рассказчика печаль, вновь потерялась в догадках.
– Не настолько, как бы мне того хотелось, – Дим отвел взгляд в сторону, словно и сейчас через многие годы не мог спокойно вспоминать о тех днях: – Мне требовалось лечение, а Эйдену ¬– оплата за обучение в одном из самых престижных университетов Земли. В результате перед родителями встала дилемма: подарить шанс меньшему сыну снова ходить или навсегда загубить будущую карьеру старшего Уильямса и тем самым никогда не воплотить в жизнь собственные мечты, – Димитрий смолк.
Я тоже не произнесла ни слова, прекрасно понимая, на сколько тяжело ему даются подобные воспоминания.
– Они выбрали Эйдена, – наконец глухо произнес Дим.
А я… даже на несколько мгновений онемела от его слов. У меня, всегда окруженной вниманием и заботой, никак не укладывалось в голове: как родители могли выбрать не здоровье собственного ребенка. И пусть мой отец, Робер Беннет, был далеко не самым лучшим примером главы семьи, но он любил меня.
– Не стоит их слишком сильно за это осуждать, – проговорил Димитрий, уставившись перед собой каким-то невидящим взглядом.
И я поняла: он сейчас находится не здесь, а в далеком прошлом.
– Они всю жизнь мечтали занять достойное положение в обществе, бредили о влиянии и высоком достатке, а Эйден дарил им надежду на это светлое будущее. К тому же мое лечение действительно могло немного подождать.
– Хорошо, что они в конце концов одумались, – мрачно заметила я.
– Нет, Алекс. Этого так и не случилось.
– Но как же тогда... – я в удивлении окинула его крепкую фигуру: – Ты ведь выглядишь вполне здоровым и ходишь.
– Верно. Но это заслуга не моих родителей. К сожалению, болезнь младшего сына вскоре поставила их перед новым выбором: на этот раз на другой чаше весов оказались собственные молодость и долгая жизнь. Медицинский препарат и до этого стоил недешево, но средств должно было хватить и на мое лечение, и на сыворотку. Однако, как на зло, именно в тот момент корпорация резко взвинтила цены. В итоге родители выбрали долголетие, а мои шансы на выздоровление критически уменьшились. Клиники больше не хотели рисковать своей репутацией и браться за лечение. Знаешь, я помню, как медленно и бесповоротно тогда погружался в отчаяние.
– А семья?
– О, на этот раз она поддержала меня…¬ – однако это было сказано с таким сарказмом: – Отец тогда даже купил для меня нового робота…
– Но это же и на сотую доли не равнозначная замена! – возмутилась я: – И как только при таком ужасном выборе родителей ты снова смог ходить?!
– Я долго думал и однажды пришел к выводу: моя история должна закончиться там же, где и началась, – вздохнул Дим: – Я вернулся в Лабиринт, отчаявшийся, искалеченный, но не сломленный. От моих механических друзей я уже знал, что нижние уровни Лабиринта давно не напоминают обычную свалку. А все это стало возможным только благодаря специальной программе, установленной здесь много лет назад. Я так и не узнал, кто был тем гением, который ее создал, но она могла самосовершенствоваться, как и сами создания Лабиринта. Постепенно программа установила здесь свой порядок и теперь ревностно следила за его соблюдением. Вот я и надеялся с ней договориться. Хотел, чтобы она позволила мне остаться в Лабиринте и посвятить свою жизнь его механическим обитателям.
– Дим, но с программами, какими бы они гениальными ни были, не договариваются, – удивленно проговорила я: – Их пишут, используют или в конце концов взламывают.
– О, последнее точно не про нее! – усмехнулся Дим, а затем, лукаво взглянув на меня, неожиданно добавил: – Да ведь ты и сама с ней прекрасно знакома! Ну или, по крайней мере, с ее виртуальным образом.
На несколько долгих секунд я замерла, а затем осененная догадкой воскликнула:
– Джоанна?! Это она?!
Дим кивнул.
– Черт, но почему я не догадалась об этом раньше?!
– Не кори себя понапрасну. А Джоанна и в самом деле бывает порой такой же эмоциональной, как и люди, хоть никогда и не признается в этом, – Дим тепло улыбнулся: – Когда-то она приняла меня без всяких условий и вопросов, а чуть позже предложила рискнуть и сделать ту операцию, в которой мне отказали медики.
– Ты хочешь сказать, тебя прооперировали здесь?!
– Да. Как видишь, в Лабиринте полно роботов самых разнообразных модификаций. Правда, для моего лечения Джоанне пришлось особенно постараться и разработать пару новых видов, а также достать медикаменты с одного из складов. Так что история, несмотря на трагическое начало, закончилась вполне счастливо, а мне на память остались лишь легкая хромота и цвет глаз, который невозможно изменить.
– Удивительно! Твой случай просто уникальный! И если бы только о нем узнала Тереза Мэйн, то была бы неимоверно счастлива.
Дим пожал плечами.
– Наверное, ты права. Но, знаешь, мне и не нужно такой известности. В Лабиринте я обрел новую семью, в поддержке которой теперь уверен. И… – он сделал небольшую паузу, словно никак не решаясь сказать нечто важное, однако потом все же договорил: – … я искренне рад, что ты присоединилась к нам.
От его слов на сердце стало так светло, но слова Джоанны, брошенные еще при нашем знакомстве, словно темное пятнышко на солнце, никак не давали покоя.
– Постой, а как же тогда ее слова о моем предательстве? – спросила я.
– Джоанна обратила внимание на нас, когда мы были еще детьми, – вздохнул Димитрий: – Да и как ее могли не заинтересовать те, кто все свое свободное время проводил в Лабиринте? И уж, конечно, она видела, как потом я ждал тебя и грустил, а ты так и не смогла сдержать своего обещания.
– Она до сих пор еще злится за это?! – удивилась я.
– Алекс, ты забываешь, что Джоанна – не человек, и ее мышление несколько отличается от нашего.
– Возможно, ты и прав. Только, думаю, дело здесь не только в этом. Мне кажется, она волнуется за тебя.
– Да, Джоанна относится ко мне не так, как к остальным людям. И наши отношения я бы мог назвать дружескими, если ты, конечно, допускаешь такое определение к человеку и искусственному интеллекту.
– Допускаю, хотя даже не представляю, сколько диспутов вызвало бы это утверждение в ученом сообществе.
– Да... теперь уже да... Ты знаешь не больше моего, иначе бы не строила настолько нелепых предположений о моем участие в убийстве дяди.
Мы оба замолчали. Не знаю, что там думал в тот момент Лоули, но я размышляла над его словами. Все это действительно походило на правду, а значит племянник Хопкинса никого не убивал, и я ошиблась в своих предположениях от начала и до конца? Но если так, то кто же тогда застрелил моего друга?
Чуть позже, когда мы покидали базу Ястребов, я спросила у Дима, верит ли он в рассказанную Верноном историю.
– Да, все это вполне возможно, –¬ задумчиво проговорил он, подтверждая мои собственные выводы.
– Значит, мы снова в тупике?
– Ну не совсем так. Я уверен: это настоящий убийца Хопкинса велел Ястребам схватить Лоули, а потом приказал избавиться от него. Вернон единственный, кто хоть и не видел его лица, но общался с ним напрямую и все еще жив. Значит, у нас есть надежда, что он вспомнит какие-нибудь подробности, которые указали бы на личность убийцы.
– А, по-моему, на это не стоит слишком рассчитывать. Он ведь сам признался, в каком тогда был ужасном состоянии.
– И все же я решил на время пригласить его к нам в Лабиринт. Пусть немного поживет под присмотром Джоанны.
Я пожала плечами. Сомневаюсь, что он нам чем-то поможет. Этот Вернон Лоули –¬ даже не ниточка, а паутинка какая-то.
Глава 13
Удивительно, но если б мне кто-нибудь еще месяц назад сказал, что я буду чувствовать себя гораздо спокойней и уверенней под нежно-зелеными сводами Лабиринта, чем под голубым небом, никогда бы не поверила. И тем не менее сейчас это было именно так.
Ощущение чего-то теплого шевельнулось в душе, когда наша команда вновь спустилась на самое дно города, туда, где царствовали забытые людьми машины.
Я видела, как Лоули всю дорогу таращился вокруг и хлопал изумленными глазами. Мне же Лабиринт теперь казался каким-то особенно родным. И пусть это звучало немного странно, но... да, мне действительно нравилась эта «живая» свалка. А вот угрозы и всякие ограничения, наоборот, жутко раздражали! Я хотела когда угодно покидать и возвращаться в Лабиринт, при этом не страшась ни полиции, ни убийцы.
«Ничего, мы вместе докопаемся до сути!» – я то и дело мысленно повторяла эту фразу. И пусть последняя зацепка оказалась ложной, а Лоули невиновен, но я все еще надеялась узнать правду. Хотя последние события, должна признать, только еще сильнее запутывали дело. Кто посмел отравить Ястребов?! И живы ли они? А если нет, то куда подевались их тела? Эти вопросы то и дело всплывали в голове, и я в конце концов даже высказала их вслух.
– Не думаю, что они все еще живы, – вздохнул Дим.
Я понимала: ему совсем не хотелось огорчать меня таким ответом, но и сказать неправду он тоже не мог.
– Да, люди - крайне неприятные и жестокие создания, – добавила и Джоанна, которая часто незримо присутствовала рядом с нами.
– По-моему, ты перегибаешь палку, – осторожно возразила я, не соглашаясь с таким обобщением.
Ведь на ряду с Лучиелли, Костасом, Ястребами и неизвестным убийцей были и такие люди, как мои родители или бабушка, или господин Хопкинс. Но Джоанна сейчас вряд ли приняла бы другое, отличное от высказанного ею мнение. Вместо этого голограмма Снежной королевы на миг появилась в воздухе, затем наградила меня как всегда раздраженным взглядом, а затем снова исчезла.
– И почему она меня так ненавидит? – вздохнула я.
– К сожалению, в этом есть и моя вина, – неожиданно признался Димитрий.
– Не понимаю. Поясни! – я осторожно прикоснулась к плечу мужчины.
– Знаешь, – задумчиво проговорил он, – иногда слишком сложно простить давние обиды и упреки. Тем более Джоанне с ее идеальной памятью.
– Ну а тебе?
– Я давно отпустил свое прошлое и сейчас ни о чем не жалею.
Но, несмотря на все заверения Дима, я все равно почувствовала: те давние события все еще важны для него. А потому и попросила:
– Расскажи...
Может так ему станет легче?
И Димитрий, немного поколебавшись, все же заговорил:
– Ты ведь, наверное, помнишь, как я любил в детстве спускаться в Лабиринт?
– Да, – улыбнулась я, – ты и меня сюда когда-то притащил, чтобы показать какое-то механическое насекомое.
– Верно.
Моя улыбка зеркально отразилась на его лице, и он тотчас из чужого и малознакомого человека превратился в того старого доброго приятеля Дима, которого я когда-то боготворила.
– Мне всегда нравилось возиться со всякими механическими штуковинами, – продолжил он: – Как бы странно это ни звучало, но здесь, в Лабиринте, среди его чудовищ я порой чувствовал себя гораздо свободнее, чем в собственной семье, – с грустью признался мой давний друг: – К сожалению, дома родительская любовь делилась слишком неравномерно между мной и старшим братом. Позже… гораздо позже я попытался разобраться в причинах такой несправедливости и постепенно пришел к выводу: такое разное отношение сложилось еще до нашего появления на свет. Моя мать всегда была повернута на астрологии и, как бы глупо это ни звучало, доверяла гороскопам гораздо больше, чем логическому мышлению. Однажды она даже призналась, что специально высчитывала дни зачатия для моего старшего брата. Тина Уильямс надеялась: судьба такого ребенка сложится удачно, благодаря чему для нее наконец откроются двери в высший свет. Мое же рождение получилось спонтанным и не особо значимым по предсказанию все тех же звезд. К тому же из-за этого мать вынуждена была отложить процедуру первого приема сыворотки молодости, а затем часто ставила мне в укор несколько морщинок на ее почти идеальном лице. Возможно, ты скажешь, все это мелочи, но первый камень на чашу весов в пользу моего брата Эйдена был брошен еще тогда, – на губах Димитрия скользнула горькая усмешка.
А мне вдруг вспомнилась эта невысокая худая женщина и какая-то немного заискивающая улыбка, с которой она всегда смотрела на меня. Тина поощряла нашу с Димом дружбу. Раньше мне казалось: это из-за того, что я ей нравилась. Но теперь… в свете открывшихся фактов… скорее маме Дима льстило, что ее сын общается с дочерью знаменитости.
– Вторым аргументом в пользу Эйдена стали его школьные успехи. «Лучший в классе», «лучший на параллели» – ему все пророчили прекрасное будущее. Помню, как мне постоянно приводили его в пример и родители, и учителя, когда через несколько лет я тоже пошел учиться. Но, увы, радовать отличными результатами как у Эйдена я не спешил. Все предметы, в которых требовалось красиво говорить на публике, давались мне с таким скрипом, что его, наверное, слышали даже на каком-нибудь Юпитере, – он усмехнулся, – зато мне нравились математика и физика.
– Ага, я помню, как ты помогал мне решать задачи.
– А ты однажды сочинила для меня целое стихотворение.
– Кажется, мы тогда здорово дополняли друг друга.
Мы улыбнулись уже одновременно.
– Знаешь, а ведь я скучал по тебе, – неожиданно признался Дим, – и потом, когда ты перестала приходить, все равно ждал тебя на нашем месте.
– Прости, – я опустила голову, – но обстоятельства сложились так...
– Не надо, Алекс. Потом я узнал, какая трагедия случилась в вашей семье.
Кажется, Дим впервые после нашей встречи назвал меня коротким именем. Это неожиданно всколыхнуло нечто давно забытое в моем сердце, и я впервые после смерти Питера Хопкинса почувствовала, как внутри вновь становится тепло.
– Значит, ты больше не обижаешься на меня?
– Этого никогда и не было, – но, заметив мой скептический взгляд, Димитрий все-таки признался: – Ну, может быть чуть-чуть в самом начале.
– А Джоанна? Почему она ненавидит меня, ведь мы с ней раньше вообще никогда не встречались.
– Ты с ней – нет, но вот она тебя видела множество раз. Однако не стану забегать вперед и расскажу все по порядку.
Я кивнула и приготовилась терпеливо слушать.
– Примерно через несколько месяцев как вы переехали, случилось непоправимое, – и лицо Димитрия словно почернело: – В тот день в Лабиринт спустилось несколько очередных искателей приключений, взломавших код доступа. Я сталкивался с этими людьми не в первый раз. Отличное знание Лабиринта до сих пор помогало мне оставаться незамеченным, но теперь все сложилось иначе. Как сейчас помню голос одного из этих экстрималов, который меня окликнул. Я же прекрасно понимал: если попадусь к ним в руки, семья тотчас узнает, где их младший сын пропадает столько времени, и от этого разочаруется во мне еще больше. Я никогда не бежал так быстро и так неосторожно, как в тот день. А в Лабиринте, ты ведь и сама прекрасно знаешь, последнее недопустимо. В конце концов я упал хоть и с небольшой высоты, но умудрился сильно повредить позвоночник.
И пусть последние слова Димитрий произнес таким спокойным обыденным тоном, но мое сердце тут же защемило от боли. Представляю, что ему тогда пришлось пережить.
– Не знаю, сколько я пролежал в беспамятстве. В конце концов меня вытащили из Лабиринта те самые искатели приключений, от которых я пытался сбежать, ¬ – продолжил Дим: ¬– Именно они и доставили меня в больницу.
– Значит, все закончилось хорошо, – улыбнулась я, но, заметив на лице рассказчика печаль, вновь потерялась в догадках.
– Не настолько, как бы мне того хотелось, – Дим отвел взгляд в сторону, словно и сейчас через многие годы не мог спокойно вспоминать о тех днях: – Мне требовалось лечение, а Эйдену ¬– оплата за обучение в одном из самых престижных университетов Земли. В результате перед родителями встала дилемма: подарить шанс меньшему сыну снова ходить или навсегда загубить будущую карьеру старшего Уильямса и тем самым никогда не воплотить в жизнь собственные мечты, – Димитрий смолк.
Я тоже не произнесла ни слова, прекрасно понимая, на сколько тяжело ему даются подобные воспоминания.
– Они выбрали Эйдена, – наконец глухо произнес Дим.
А я… даже на несколько мгновений онемела от его слов. У меня, всегда окруженной вниманием и заботой, никак не укладывалось в голове: как родители могли выбрать не здоровье собственного ребенка. И пусть мой отец, Робер Беннет, был далеко не самым лучшим примером главы семьи, но он любил меня.
– Не стоит их слишком сильно за это осуждать, – проговорил Димитрий, уставившись перед собой каким-то невидящим взглядом.
И я поняла: он сейчас находится не здесь, а в далеком прошлом.
– Они всю жизнь мечтали занять достойное положение в обществе, бредили о влиянии и высоком достатке, а Эйден дарил им надежду на это светлое будущее. К тому же мое лечение действительно могло немного подождать.
– Хорошо, что они в конце концов одумались, – мрачно заметила я.
– Нет, Алекс. Этого так и не случилось.
– Но как же тогда... – я в удивлении окинула его крепкую фигуру: – Ты ведь выглядишь вполне здоровым и ходишь.
– Верно. Но это заслуга не моих родителей. К сожалению, болезнь младшего сына вскоре поставила их перед новым выбором: на этот раз на другой чаше весов оказались собственные молодость и долгая жизнь. Медицинский препарат и до этого стоил недешево, но средств должно было хватить и на мое лечение, и на сыворотку. Однако, как на зло, именно в тот момент корпорация резко взвинтила цены. В итоге родители выбрали долголетие, а мои шансы на выздоровление критически уменьшились. Клиники больше не хотели рисковать своей репутацией и браться за лечение. Знаешь, я помню, как медленно и бесповоротно тогда погружался в отчаяние.
– А семья?
– О, на этот раз она поддержала меня…¬ – однако это было сказано с таким сарказмом: – Отец тогда даже купил для меня нового робота…
– Но это же и на сотую доли не равнозначная замена! – возмутилась я: – И как только при таком ужасном выборе родителей ты снова смог ходить?!
– Я долго думал и однажды пришел к выводу: моя история должна закончиться там же, где и началась, – вздохнул Дим: – Я вернулся в Лабиринт, отчаявшийся, искалеченный, но не сломленный. От моих механических друзей я уже знал, что нижние уровни Лабиринта давно не напоминают обычную свалку. А все это стало возможным только благодаря специальной программе, установленной здесь много лет назад. Я так и не узнал, кто был тем гением, который ее создал, но она могла самосовершенствоваться, как и сами создания Лабиринта. Постепенно программа установила здесь свой порядок и теперь ревностно следила за его соблюдением. Вот я и надеялся с ней договориться. Хотел, чтобы она позволила мне остаться в Лабиринте и посвятить свою жизнь его механическим обитателям.
– Дим, но с программами, какими бы они гениальными ни были, не договариваются, – удивленно проговорила я: – Их пишут, используют или в конце концов взламывают.
– О, последнее точно не про нее! – усмехнулся Дим, а затем, лукаво взглянув на меня, неожиданно добавил: – Да ведь ты и сама с ней прекрасно знакома! Ну или, по крайней мере, с ее виртуальным образом.
На несколько долгих секунд я замерла, а затем осененная догадкой воскликнула:
– Джоанна?! Это она?!
Дим кивнул.
– Черт, но почему я не догадалась об этом раньше?!
– Не кори себя понапрасну. А Джоанна и в самом деле бывает порой такой же эмоциональной, как и люди, хоть никогда и не признается в этом, – Дим тепло улыбнулся: – Когда-то она приняла меня без всяких условий и вопросов, а чуть позже предложила рискнуть и сделать ту операцию, в которой мне отказали медики.
– Ты хочешь сказать, тебя прооперировали здесь?!
– Да. Как видишь, в Лабиринте полно роботов самых разнообразных модификаций. Правда, для моего лечения Джоанне пришлось особенно постараться и разработать пару новых видов, а также достать медикаменты с одного из складов. Так что история, несмотря на трагическое начало, закончилась вполне счастливо, а мне на память остались лишь легкая хромота и цвет глаз, который невозможно изменить.
– Удивительно! Твой случай просто уникальный! И если бы только о нем узнала Тереза Мэйн, то была бы неимоверно счастлива.
Дим пожал плечами.
– Наверное, ты права. Но, знаешь, мне и не нужно такой известности. В Лабиринте я обрел новую семью, в поддержке которой теперь уверен. И… – он сделал небольшую паузу, словно никак не решаясь сказать нечто важное, однако потом все же договорил: – … я искренне рад, что ты присоединилась к нам.
От его слов на сердце стало так светло, но слова Джоанны, брошенные еще при нашем знакомстве, словно темное пятнышко на солнце, никак не давали покоя.
– Постой, а как же тогда ее слова о моем предательстве? – спросила я.
– Джоанна обратила внимание на нас, когда мы были еще детьми, – вздохнул Димитрий: – Да и как ее могли не заинтересовать те, кто все свое свободное время проводил в Лабиринте? И уж, конечно, она видела, как потом я ждал тебя и грустил, а ты так и не смогла сдержать своего обещания.
– Она до сих пор еще злится за это?! – удивилась я.
– Алекс, ты забываешь, что Джоанна – не человек, и ее мышление несколько отличается от нашего.
– Возможно, ты и прав. Только, думаю, дело здесь не только в этом. Мне кажется, она волнуется за тебя.
– Да, Джоанна относится ко мне не так, как к остальным людям. И наши отношения я бы мог назвать дружескими, если ты, конечно, допускаешь такое определение к человеку и искусственному интеллекту.
– Допускаю, хотя даже не представляю, сколько диспутов вызвало бы это утверждение в ученом сообществе.
