На самом деле, оказывается, что одна мысль о том, что в тебя всовывают не пенис, а язык, может довести до оргазма. Потому что классический секс – это норма. Это уже приелось. А вот оральный секс… Оральный секс, вроде как, это что-то сокровенное. Нечто особенное. Нечто необычное и не совсем общепринятое. Поэтому вдвойне приятнее, когда вместо гениталий в тебя засовывают то, что обычно не предназначено для таких вот действий.
Наконец, взяв себя в руки, я снова наклоняюсь к двадцать пятому, глажу его по голове и произношу то, чего явно не собиралась говорить ещё каких-то десять минут назад.
Я говорю:
– Хороший мальчик.
Он отрывается от процесса, поднимает голову и смотрит на меня жалостливым взглядом. Но нет, мне уже совсем его не жалко. Теперь я понимаю, где я и где он. Он – слабый мужчина в мире, в котором правят женщины. И если он не может доказать свою пригодность в этом мире, то он должен ползать на коленях перед такими неумёхами как я, чтобы они могли пройти так называемое посвящение и превратиться в настоящих женщин. Что по поводу меня? Я женщина. Женщина, которая никогда не знала всех прелестей своего положения. Женщина, которая всегда думала, что отсасывать грубому самцу, стоя перед ним на коленях – это норма. Женщина, которая, по сути, никогда и не была женщиной. Ведь женщиной может называть себя только та, кто знает себе цену. Та, что способна поставить мужнину на колени, а не встать перед ним сама. Теперь я понимаю, что имела в виду госпожа президент, когда говорила, что женщиной недостойна быть та, кто неспособна приручить мужчину.
Да, пока что я только в начале своего пути, пока что я могу похвастать только тем, что поборола свой страх публики и получила наслаждение от процесса перед глазами какой-никакой аудитории. Не скажу, что теперь я готова выступать с такими номерами на сцене, но бояться я теперь точно не буду. Что тут бояться, в самом деле? Какой же я, всё-таки, была дурой, раз считала, что подобное выходит за рамки приличия. В конце концов, мы ведь живём один раз. И если вдруг выпадает шанс прожить эту жизнь с невероятный кайфом, зачем тогда отказываться от такого шанса?
– Хороший мальчик, – повторяю я снова, глядя прямо в глаза этому мальчишке, после чего крепко вцепляюсь в его волосы и резко вжимаю его голову прямо между ног.
Теперь я сама руковожу процессом. Я сама двигаю бёдрами так, чтобы мне было максимально удобно и приятно. Он просто держит язык высунутым. В то время как я трусь об него всем, чем только можно.
А затем я снова отталкиваю его голову. Я говорю:
– На пол! Живо! – ну уж нет, я не говорю. Я прямо-таки приказываю.
Он повинуется. Медленно переворачивается, садиться на пол, а затем откидывается полностью и принимает лежачее положение – лицом к верху. Верное положение. Именно то, что я заказывала.
Встаю, приподнимаю чуть сползшее вниз платье, стягиваю трусики, чтобы они не стесняли движения, смотрю на аналитиков, улыбаюсь, глядя на них, после чего отбрасываю трусики в сторону, становлюсь прямо над лицом мальчишки и начинаю медленно присаживаться. Присаживаюсь до тех пор, пока мои половые губы не сжимаются от резкого прикосновения мокрого язычка. А мальчик-то неплох. Даже не нужно говорить, что делать – он и сам всё знает.
Я присаживаюсь до конца – на корточки. А затем… Затем я начинаю прыгать. Прыгать на его язычке, как на каком-нибудь очень маленьком члене. Да, размер действительно небольшой. Радует хотя бы то, что это не член. Будь это член, я бы на верное долго смеялась над таким размером.
Пытаюсь присесть сильнее и у меня получается – получается сделать так, чтобы его язык вошёл в меня поглубже. Да, боже, как же это приятно! Кажется, я ещё не испытывала в этой жизни ничего приятнее. А ещё я чувствую, как его нос слабо упирается прямо мне в попку. Господи, и почему от одной только мысли об этом из меня начинает вытекать обильная смазка? Неужели я всегда была такой извращённой? Да, наверное, всегда. Просто боялась признать это раньше. Воспитание из прежнего мира не давало мне сказать, что мне очень даже нравится думать о том, как мою попку будет вылизывать какой-то неудачник.
Я перестаю скакать на языке, чуть привстаю, пододвигаюсь поближе и сажусь на язык снова. Только на это раз я сажусь своей попкой. И теперь мне уже сложно сдерживаться. Теперь я почти кричу на всю комнату:
– Боже мой! Как же это приятно! Продолжай, мой мальчик. Продолжай, мой хороший!
Я чувствую, как он входит внутрь. Как он смазывает всё вокруг. Как он старательно раздвигает стенки моего колечка и напрягает язык изо всех сил, чтобы я могла ощутить всю полноту его нахождения внутри.
Я скачу так ещё некоторое время, после чего понимаю, что ещё чуть-чуть и меня накроет. Накроет волна наслаждения, от которого затрясутся ноги. Я чувствую всё это и понимаю, что уже пора слазить, чтобы не упасть прямо ему на лицо, когда наконец настанет этот долгожданный момент. Но я не хочу. Так не хочу прекращать этот идеальный момент. Так сильно я сконцентрирована на получении того кайфа, который ещё никогда не испытывала, что не в силах просто сдвинуться в сторону.
И вот, в какой-то момент меня начинает трясти. Я чувствую, как подгибаются ноги, как непередаваемое, неописуемое ощущение наслаждения проноситься по всему моему телу, а затем я кончаю. Кончаю очень обильно и очень влажно. Нет, это вовсе не струйный оргазм, но и не тот оргазм, который я испытываю обычно. Это что-то совершенно новое и совершенно непередаваемое.
Я отодвигаюсь назад, сажусь на ковёр, откидываю голову на сидушку дивана и просто наслаждаюсь моментом. Просто наслаждаюсь жизнь. Своей новой идеальной жизнью.
Спустя несколько секунд в динамике раздаётся:
– Очень хороший результат, мисс Фет.
Один из аналитиков открывает дверь и выходит наружу. Все остальные следуют его примеру и покидают комнату вместе с ним.
– Очень хорошо, мисс Фет, – снова слышится голос президента. – Идеальное прохождение испытания. Думаю, вы идеально подойдёте на свою должность.
– Ну что, тебе понравилось? – спрашивает Клив, когда мы садимся в машину.
– Даже не знаю, что ответить.
– Говори, как есть. Нет ничего постыдного в том, что с тобой только что произошло, – улыбчиво информирует она.
– Не знаю, я всё равно чувствую себя как-то… как-то неправильно, – делюсь я.
Дверь автоматически закрывается за нами, когда мы садимся внутрь.
Клив говорит:
– Не волнуйся. Это всё твоё прежнее воспитание. Но ничего страшного, скоро это пройдёт и сможешь во всей полноте оценить все прелести своего нового мира. Нет ничего зазорного в том, что тебе нравится, когда мужчина ползает перед тобой на коленях. Я бы даже сказала, что именно так всё и должно быть.
Конечно, как иначе ты ещё скажешь, если всю жизнь прожила в мире, в котором женщины третируют мужчин. Ты ведь не знаешь, что может быть иначе. Точнее, знаешь, но вряд ли представляешь. Вряд ли ты когда-то вообще могла подумать о том, что грубый и неотёсанный мужлан может поставить на колени тебя и заставить тебя делать кое-что пожестче, чем безобидный кунилингус. И вряд ли ты когда-либо задумывалась о том, что такое может даже нравиться.
Но я вовсе не виню её в этом. Она не виновата в том, что родилась там, где родилась и жила так, как жила. Скорее, это моя проблема, что я всё ещё не могу расслабиться и принять как должное тот факт, что мужчины в этом мире не больше, чем игрушка.
– К слову, о твоей должности, – говорит Клив.
Лёгким жестом по сенсорной панели авто она открывает мини бар, из которого достаёт бутылку шампанского, судя по виду, очень дорогого, открывает его лёгким движением руки – в будущем явно научились делать подходящую тару для игристого, тару, которую легко может открыть даже женщина, – протягивает мне один бокал из того же мини бара и разливает шампанское себе и мне.
– Выпьем за твоё успешно пройдённое собеседование, так сказать, – говорит она и поднимает бокал чуть выше.
Некоторое время я смотрю на пузырьки в своём бокале, отвлечённая какими-то непонятными мыслями, а затем прихожу в себя, выдавливаю слабую улыбку, отвечаю взаимностью на жест Клив и говорю:
– Да, выпьем.
Клив делает несколько слабых глотков, в то время как я выпиваю бокал чуть ли не до дна. Нет, я вовсе не алкоголичка, просто мне нужно расслабиться. Клив улыбается, глядя на всё это. Складывается ощущение, что она вообще никогда не злиться. Кажется, если я кого-нибудь вдруг убью, она тоже будет улыбаться и смотреть на меня, как на безобидного пушистого зверька.
– Ты ведь уже догадалась, что за должность, – говорит она, не глядя на меня и отставляя бокал обратно в мини бар.
– Проституция? Какой-то извращённый её вид? – с некой долей язвительности предполагаю я.
– Нет. Вовсе нет. Мы называем это немного иначе. Да и воспринимаем совсем по-другому. Проституцией у нас занимаются только мужчины.
– Простите, забыла, что в вашем мире мужчины ублажают женщин, а не наоборот.
– Твоя должность, Кира, называется укротительница. И, скажу тебе сразу, это очень ответственная должность, – впервые я вижу Клив такой серьёзной. – Я уже рассказывала тебе о крестовом походе на мужчин, да и ты сама уже примерно понимаешь, как устроен наш мир. Но, каким бы идеальным он не был, всегда есть одно «но», которое мешает нашему миру стать полностью идеальным.
– Что же это такое?
– Это независимые племена мужчин, которые не приняли правил нашего мира. Некая изоляция, в которой до сих пор живут мужчины, несогласные с нынешними правилами. Мужчины, которые один в один похожи на мужчин вашего мира: они не хотят стоять у плиты, не хотят заниматься хозяйством и не хотят служить своим жёнам. Они не признают нашего главенства, именно поэтому они и живут в изгнании. Мы не звери, чтобы их убивать. Мы миримся с их существованием. Но это не значит, что мы никак не пытаемся исправить сложившуюся ситуацию.
– И как именно вы её исправляете? – с неподдельным интересом спрашиваю я.
– Мы, так сказать, постепенно вылавливаем этих индивидов и всячески стараемся их перевоспитать.
– Укротить… – шепчу я себе под нос, понимая, к чему клонит Клив.
– Да, именно, укротить. Должность укротительницы в нашем мире важна так же, как когда-то была важна должность ведьмаков в мире Анжея Сапковского. Сейчас в нашем мире самый расцвет должности укротительницы. Поэтому-то все наши лидеры всегда рады обществу дам, занимающих эту должность. – Она пододвигается ближе, наклоняется ко мне и говорит так тихо, словно нас могут подслушивать: – Если ты согласишься занять эту должность, перед тобой будут открыты все двери нашего мира. Абсолютно все. Всё наше руководство просто с ума сходит от таких женщин – способных приручить и укротить самых непокорных мужчин.
Как говориться, каждый сходит с ума по-своему. И в этом мире с ума сходят именно так…
На первое время мне выделяют отдельную квартиру. Я бы даже сказала не квартиру, а самый настоящие двухэтажные апартаменты бизнес-класса на сороковом этаже одной из высоток, из окон которой открывается вид не хуже, чем тот, что я наблюдала, когда впервые очнулась в этом мире.
– Не слишком ли большая честь? – говорю я, оглядывая своё новое жильё.
Всюду только сенсорные экраны. Холодильник – с сенсорной панелью управления, свет – сенсорный, шкаф – тоже сенсорный. Чтобы включить свет достаточно просто сказать «включить свет». Чтобы включить огромную плазму, висящую на стене, пульт не нужен: достаточно просто сказать «включить телевизор».
– Каналы тоже переключаются голосовыми командами, – поясняет Клив. – У нас тут практически всё работает от голосовых команд. Ну а самое главное… – она останавливается на полуслове, пытаясь подобрать правильные слова, – самое главное мы не решились выбрать сами и оставили выбор за тобой.
– Что самое главное? – непонимающе спрашиваю я.
– С кем ты будешь жить: с роботом или с мужчиной.
– С кем буду жить? – снова включаю дурочку.
– Кто будет тебя удовлетворять… Сначала мы хотели закрепить за тобой одного из лучших наших мужчин, чтобы он следил за домом и занимался удовлетворением всех твоих потребностей. Но потом мы поняли, что твоя должность и так способствует удовлетворению потребностей, поэтому было бы глупо подселять к тебе мужчину. Но и робот… тоже неясно, нужен ли он тебе. Роботов у нас берут только девушки с низким социальным положением, которые не могут позволить себе настоящего мужчину. Поэтому тебя вряд ли нужен робот…
– Говоря слово «мы», кого ты подразумеваешь ещё?
– Я и госпожа президент, – отвечает Клив, – кого же ещё.
Действительно, чего это я. Кого она могла подразумевать ещё? Например, кого угодно.
– Вы говорили об этом прямо там, стоя за стеклом, и наблюдая за тем, как…
– Да. Тебя это смущает? Если да, то я уже говорила тебе о том, что в этом нет ничего зазорного. В нашем мире совершенно нормально вести себя так с мужчинами – даже не глазах у аудитории.
– То есть, если я решу устроить половой акт прямо на улице…
– Нет, конечно не на столько. Ты можешь заниматься воспитанием своего мужчины в специально отведённых местах, можешь заставить его ползать в ногах, сидя в дорогом ресторане, но не стоит раздвигать ноги прямо на улице и заставлять его отлизывать ему прямо там. Просто нужно понять, где кончается эта тонкая граница дозволенного. Например, заставлять мужчину ползать перед собой ты можешь только в дорогом ресторане. В какой-нибудь кафешке такого делать уже нельзя.
– Какие-то сложные у вас правила.
– Самые обычные правила этикета. Всё равно, что знать в какой руке держат нож, а в какой вилку. Думаю, ты быстро с этим разберёшься, – говорит она с улыбкой.
– А как у вас обстоят дела с классовым неравенством? – интересуюсь я.
– Почему вдруг ты решила задать этот вопрос? – впервые я вижу смущение на лице Клив.
– Просто ты только что сравнивала дорогой ресторан и «какую-то кафешку». Мне показалось, что у вас не всё так идеально, как ты рассказывала изначально.
Клив немного молчит. А затем она говорит:
– Все девушки нашего мира, так или иначе, живут достойно. По крайне мере, достойнее, чем мужчины. Проблема лишь в том, что кто-то просто не хочет приказывать, не хочет заставлять мужчин готовить и убираться. Поэтому девушки и теряют свой статус. Сначала она не хочет командовать мужчиной, потом она разрешает ему не готовить, позволяет отдохнуть, а потом и вовсе ставит его на один уровень с собой. Но такого быть не должно. Если мы снова позволим мужчинам чувствовать себя хозяевами этого мира, мы вернёмся к тому, с чего начинали. Мы не пресекаем подобные инциденты – это выбор хозяйки, что делать со своим мужчиной, – до тех пор, пока мужчина не начнёт наглеть. Если мужчина наглеет, тогда нам, естественно, приходится вмешаться.
– Что подразумевается под наглостью? – уточняю я.
– Например, избиения.
– Неужели мужчины вашего мира на такое способны?
– Ещё как, дорогая. Мужчины вообще способны на многое, если за ними не следить и давать им волю. Это ведь очень самовлюблённый вид животных. Нигде в природе нет такого, чтобы самки руководили самцами. Но нам повезло. Именно поэтому мы изо всех сил стараемся сохранить свой статус, не прибегая к жестоким мерам до тех пор, пока этого не потребуют обстоятельства.
Наконец, взяв себя в руки, я снова наклоняюсь к двадцать пятому, глажу его по голове и произношу то, чего явно не собиралась говорить ещё каких-то десять минут назад.
Я говорю:
– Хороший мальчик.
Он отрывается от процесса, поднимает голову и смотрит на меня жалостливым взглядом. Но нет, мне уже совсем его не жалко. Теперь я понимаю, где я и где он. Он – слабый мужчина в мире, в котором правят женщины. И если он не может доказать свою пригодность в этом мире, то он должен ползать на коленях перед такими неумёхами как я, чтобы они могли пройти так называемое посвящение и превратиться в настоящих женщин. Что по поводу меня? Я женщина. Женщина, которая никогда не знала всех прелестей своего положения. Женщина, которая всегда думала, что отсасывать грубому самцу, стоя перед ним на коленях – это норма. Женщина, которая, по сути, никогда и не была женщиной. Ведь женщиной может называть себя только та, кто знает себе цену. Та, что способна поставить мужнину на колени, а не встать перед ним сама. Теперь я понимаю, что имела в виду госпожа президент, когда говорила, что женщиной недостойна быть та, кто неспособна приручить мужчину.
Да, пока что я только в начале своего пути, пока что я могу похвастать только тем, что поборола свой страх публики и получила наслаждение от процесса перед глазами какой-никакой аудитории. Не скажу, что теперь я готова выступать с такими номерами на сцене, но бояться я теперь точно не буду. Что тут бояться, в самом деле? Какой же я, всё-таки, была дурой, раз считала, что подобное выходит за рамки приличия. В конце концов, мы ведь живём один раз. И если вдруг выпадает шанс прожить эту жизнь с невероятный кайфом, зачем тогда отказываться от такого шанса?
– Хороший мальчик, – повторяю я снова, глядя прямо в глаза этому мальчишке, после чего крепко вцепляюсь в его волосы и резко вжимаю его голову прямо между ног.
Теперь я сама руковожу процессом. Я сама двигаю бёдрами так, чтобы мне было максимально удобно и приятно. Он просто держит язык высунутым. В то время как я трусь об него всем, чем только можно.
А затем я снова отталкиваю его голову. Я говорю:
– На пол! Живо! – ну уж нет, я не говорю. Я прямо-таки приказываю.
Он повинуется. Медленно переворачивается, садиться на пол, а затем откидывается полностью и принимает лежачее положение – лицом к верху. Верное положение. Именно то, что я заказывала.
Встаю, приподнимаю чуть сползшее вниз платье, стягиваю трусики, чтобы они не стесняли движения, смотрю на аналитиков, улыбаюсь, глядя на них, после чего отбрасываю трусики в сторону, становлюсь прямо над лицом мальчишки и начинаю медленно присаживаться. Присаживаюсь до тех пор, пока мои половые губы не сжимаются от резкого прикосновения мокрого язычка. А мальчик-то неплох. Даже не нужно говорить, что делать – он и сам всё знает.
Я присаживаюсь до конца – на корточки. А затем… Затем я начинаю прыгать. Прыгать на его язычке, как на каком-нибудь очень маленьком члене. Да, размер действительно небольшой. Радует хотя бы то, что это не член. Будь это член, я бы на верное долго смеялась над таким размером.
Пытаюсь присесть сильнее и у меня получается – получается сделать так, чтобы его язык вошёл в меня поглубже. Да, боже, как же это приятно! Кажется, я ещё не испытывала в этой жизни ничего приятнее. А ещё я чувствую, как его нос слабо упирается прямо мне в попку. Господи, и почему от одной только мысли об этом из меня начинает вытекать обильная смазка? Неужели я всегда была такой извращённой? Да, наверное, всегда. Просто боялась признать это раньше. Воспитание из прежнего мира не давало мне сказать, что мне очень даже нравится думать о том, как мою попку будет вылизывать какой-то неудачник.
Я перестаю скакать на языке, чуть привстаю, пододвигаюсь поближе и сажусь на язык снова. Только на это раз я сажусь своей попкой. И теперь мне уже сложно сдерживаться. Теперь я почти кричу на всю комнату:
– Боже мой! Как же это приятно! Продолжай, мой мальчик. Продолжай, мой хороший!
Я чувствую, как он входит внутрь. Как он смазывает всё вокруг. Как он старательно раздвигает стенки моего колечка и напрягает язык изо всех сил, чтобы я могла ощутить всю полноту его нахождения внутри.
Я скачу так ещё некоторое время, после чего понимаю, что ещё чуть-чуть и меня накроет. Накроет волна наслаждения, от которого затрясутся ноги. Я чувствую всё это и понимаю, что уже пора слазить, чтобы не упасть прямо ему на лицо, когда наконец настанет этот долгожданный момент. Но я не хочу. Так не хочу прекращать этот идеальный момент. Так сильно я сконцентрирована на получении того кайфа, который ещё никогда не испытывала, что не в силах просто сдвинуться в сторону.
И вот, в какой-то момент меня начинает трясти. Я чувствую, как подгибаются ноги, как непередаваемое, неописуемое ощущение наслаждения проноситься по всему моему телу, а затем я кончаю. Кончаю очень обильно и очень влажно. Нет, это вовсе не струйный оргазм, но и не тот оргазм, который я испытываю обычно. Это что-то совершенно новое и совершенно непередаваемое.
Я отодвигаюсь назад, сажусь на ковёр, откидываю голову на сидушку дивана и просто наслаждаюсь моментом. Просто наслаждаюсь жизнь. Своей новой идеальной жизнью.
Спустя несколько секунд в динамике раздаётся:
– Очень хороший результат, мисс Фет.
Один из аналитиков открывает дверь и выходит наружу. Все остальные следуют его примеру и покидают комнату вместе с ним.
– Очень хорошо, мисс Фет, – снова слышится голос президента. – Идеальное прохождение испытания. Думаю, вы идеально подойдёте на свою должность.
Глава 5.
– Ну что, тебе понравилось? – спрашивает Клив, когда мы садимся в машину.
– Даже не знаю, что ответить.
– Говори, как есть. Нет ничего постыдного в том, что с тобой только что произошло, – улыбчиво информирует она.
– Не знаю, я всё равно чувствую себя как-то… как-то неправильно, – делюсь я.
Дверь автоматически закрывается за нами, когда мы садимся внутрь.
Клив говорит:
– Не волнуйся. Это всё твоё прежнее воспитание. Но ничего страшного, скоро это пройдёт и сможешь во всей полноте оценить все прелести своего нового мира. Нет ничего зазорного в том, что тебе нравится, когда мужчина ползает перед тобой на коленях. Я бы даже сказала, что именно так всё и должно быть.
Конечно, как иначе ты ещё скажешь, если всю жизнь прожила в мире, в котором женщины третируют мужчин. Ты ведь не знаешь, что может быть иначе. Точнее, знаешь, но вряд ли представляешь. Вряд ли ты когда-то вообще могла подумать о том, что грубый и неотёсанный мужлан может поставить на колени тебя и заставить тебя делать кое-что пожестче, чем безобидный кунилингус. И вряд ли ты когда-либо задумывалась о том, что такое может даже нравиться.
Но я вовсе не виню её в этом. Она не виновата в том, что родилась там, где родилась и жила так, как жила. Скорее, это моя проблема, что я всё ещё не могу расслабиться и принять как должное тот факт, что мужчины в этом мире не больше, чем игрушка.
– К слову, о твоей должности, – говорит Клив.
Лёгким жестом по сенсорной панели авто она открывает мини бар, из которого достаёт бутылку шампанского, судя по виду, очень дорогого, открывает его лёгким движением руки – в будущем явно научились делать подходящую тару для игристого, тару, которую легко может открыть даже женщина, – протягивает мне один бокал из того же мини бара и разливает шампанское себе и мне.
– Выпьем за твоё успешно пройдённое собеседование, так сказать, – говорит она и поднимает бокал чуть выше.
Некоторое время я смотрю на пузырьки в своём бокале, отвлечённая какими-то непонятными мыслями, а затем прихожу в себя, выдавливаю слабую улыбку, отвечаю взаимностью на жест Клив и говорю:
– Да, выпьем.
Клив делает несколько слабых глотков, в то время как я выпиваю бокал чуть ли не до дна. Нет, я вовсе не алкоголичка, просто мне нужно расслабиться. Клив улыбается, глядя на всё это. Складывается ощущение, что она вообще никогда не злиться. Кажется, если я кого-нибудь вдруг убью, она тоже будет улыбаться и смотреть на меня, как на безобидного пушистого зверька.
– Ты ведь уже догадалась, что за должность, – говорит она, не глядя на меня и отставляя бокал обратно в мини бар.
– Проституция? Какой-то извращённый её вид? – с некой долей язвительности предполагаю я.
– Нет. Вовсе нет. Мы называем это немного иначе. Да и воспринимаем совсем по-другому. Проституцией у нас занимаются только мужчины.
– Простите, забыла, что в вашем мире мужчины ублажают женщин, а не наоборот.
– Твоя должность, Кира, называется укротительница. И, скажу тебе сразу, это очень ответственная должность, – впервые я вижу Клив такой серьёзной. – Я уже рассказывала тебе о крестовом походе на мужчин, да и ты сама уже примерно понимаешь, как устроен наш мир. Но, каким бы идеальным он не был, всегда есть одно «но», которое мешает нашему миру стать полностью идеальным.
– Что же это такое?
– Это независимые племена мужчин, которые не приняли правил нашего мира. Некая изоляция, в которой до сих пор живут мужчины, несогласные с нынешними правилами. Мужчины, которые один в один похожи на мужчин вашего мира: они не хотят стоять у плиты, не хотят заниматься хозяйством и не хотят служить своим жёнам. Они не признают нашего главенства, именно поэтому они и живут в изгнании. Мы не звери, чтобы их убивать. Мы миримся с их существованием. Но это не значит, что мы никак не пытаемся исправить сложившуюся ситуацию.
– И как именно вы её исправляете? – с неподдельным интересом спрашиваю я.
– Мы, так сказать, постепенно вылавливаем этих индивидов и всячески стараемся их перевоспитать.
– Укротить… – шепчу я себе под нос, понимая, к чему клонит Клив.
– Да, именно, укротить. Должность укротительницы в нашем мире важна так же, как когда-то была важна должность ведьмаков в мире Анжея Сапковского. Сейчас в нашем мире самый расцвет должности укротительницы. Поэтому-то все наши лидеры всегда рады обществу дам, занимающих эту должность. – Она пододвигается ближе, наклоняется ко мне и говорит так тихо, словно нас могут подслушивать: – Если ты согласишься занять эту должность, перед тобой будут открыты все двери нашего мира. Абсолютно все. Всё наше руководство просто с ума сходит от таких женщин – способных приручить и укротить самых непокорных мужчин.
Как говориться, каждый сходит с ума по-своему. И в этом мире с ума сходят именно так…
***
На первое время мне выделяют отдельную квартиру. Я бы даже сказала не квартиру, а самый настоящие двухэтажные апартаменты бизнес-класса на сороковом этаже одной из высоток, из окон которой открывается вид не хуже, чем тот, что я наблюдала, когда впервые очнулась в этом мире.
– Не слишком ли большая честь? – говорю я, оглядывая своё новое жильё.
Всюду только сенсорные экраны. Холодильник – с сенсорной панелью управления, свет – сенсорный, шкаф – тоже сенсорный. Чтобы включить свет достаточно просто сказать «включить свет». Чтобы включить огромную плазму, висящую на стене, пульт не нужен: достаточно просто сказать «включить телевизор».
– Каналы тоже переключаются голосовыми командами, – поясняет Клив. – У нас тут практически всё работает от голосовых команд. Ну а самое главное… – она останавливается на полуслове, пытаясь подобрать правильные слова, – самое главное мы не решились выбрать сами и оставили выбор за тобой.
– Что самое главное? – непонимающе спрашиваю я.
– С кем ты будешь жить: с роботом или с мужчиной.
– С кем буду жить? – снова включаю дурочку.
– Кто будет тебя удовлетворять… Сначала мы хотели закрепить за тобой одного из лучших наших мужчин, чтобы он следил за домом и занимался удовлетворением всех твоих потребностей. Но потом мы поняли, что твоя должность и так способствует удовлетворению потребностей, поэтому было бы глупо подселять к тебе мужчину. Но и робот… тоже неясно, нужен ли он тебе. Роботов у нас берут только девушки с низким социальным положением, которые не могут позволить себе настоящего мужчину. Поэтому тебя вряд ли нужен робот…
– Говоря слово «мы», кого ты подразумеваешь ещё?
– Я и госпожа президент, – отвечает Клив, – кого же ещё.
Действительно, чего это я. Кого она могла подразумевать ещё? Например, кого угодно.
– Вы говорили об этом прямо там, стоя за стеклом, и наблюдая за тем, как…
– Да. Тебя это смущает? Если да, то я уже говорила тебе о том, что в этом нет ничего зазорного. В нашем мире совершенно нормально вести себя так с мужчинами – даже не глазах у аудитории.
– То есть, если я решу устроить половой акт прямо на улице…
– Нет, конечно не на столько. Ты можешь заниматься воспитанием своего мужчины в специально отведённых местах, можешь заставить его ползать в ногах, сидя в дорогом ресторане, но не стоит раздвигать ноги прямо на улице и заставлять его отлизывать ему прямо там. Просто нужно понять, где кончается эта тонкая граница дозволенного. Например, заставлять мужчину ползать перед собой ты можешь только в дорогом ресторане. В какой-нибудь кафешке такого делать уже нельзя.
– Какие-то сложные у вас правила.
– Самые обычные правила этикета. Всё равно, что знать в какой руке держат нож, а в какой вилку. Думаю, ты быстро с этим разберёшься, – говорит она с улыбкой.
– А как у вас обстоят дела с классовым неравенством? – интересуюсь я.
– Почему вдруг ты решила задать этот вопрос? – впервые я вижу смущение на лице Клив.
– Просто ты только что сравнивала дорогой ресторан и «какую-то кафешку». Мне показалось, что у вас не всё так идеально, как ты рассказывала изначально.
Клив немного молчит. А затем она говорит:
– Все девушки нашего мира, так или иначе, живут достойно. По крайне мере, достойнее, чем мужчины. Проблема лишь в том, что кто-то просто не хочет приказывать, не хочет заставлять мужчин готовить и убираться. Поэтому девушки и теряют свой статус. Сначала она не хочет командовать мужчиной, потом она разрешает ему не готовить, позволяет отдохнуть, а потом и вовсе ставит его на один уровень с собой. Но такого быть не должно. Если мы снова позволим мужчинам чувствовать себя хозяевами этого мира, мы вернёмся к тому, с чего начинали. Мы не пресекаем подобные инциденты – это выбор хозяйки, что делать со своим мужчиной, – до тех пор, пока мужчина не начнёт наглеть. Если мужчина наглеет, тогда нам, естественно, приходится вмешаться.
– Что подразумевается под наглостью? – уточняю я.
– Например, избиения.
– Неужели мужчины вашего мира на такое способны?
– Ещё как, дорогая. Мужчины вообще способны на многое, если за ними не следить и давать им волю. Это ведь очень самовлюблённый вид животных. Нигде в природе нет такого, чтобы самки руководили самцами. Но нам повезло. Именно поэтому мы изо всех сил стараемся сохранить свой статус, не прибегая к жестоким мерам до тех пор, пока этого не потребуют обстоятельства.
