Далее, я назначаю своего сына, Станислава Исаевича Росмана, ее попечителем и опекуном над указанными суммами».
Остановившись, чтобы откашляться, господин Раймон перевел взгляд со Станислава на Натали и ее сыновей и снова начал читать:
— «В интересах справедливости, я разделил оставшееся имущество поровну между всеми наследниками. Моему сыну, Станиславу Исаевичу Росману, я оставляю все акции и вложения в «Росман Компани», что составляет приблизительно четверть всего состояния».
Я слушала, ничего не понимая. «В интересах справедливости» он оставляет сыну четверть состояния? Но если дед хотел разделить все поровну, его жена должна получить тоже четверть, а не оставшиеся три! Но тут же словно издалека до нее донеслись слова поверенного:
— «Моей жене Натали и усыновленным по закону сыновьям Владу и Давиду я завещаю остальные три четверти своего состояния в равных долях, с условием, что Мэри станет попечительницей и опекуном над частями, принадлежащими Владу и Давиду, пока оба не достигнут возраста тридцати лет».
Слова «усыновленным по закону» кинжалом вонзились в мое сердце, особенно когда я заметила выражение лица отца, потрясенного изменой. Он медленно повернул голову и уставился на женщину. Та, не мигая вернула его взгляд, растянув губы в улыбке злобного торжества.
— Ты хитрая сука, — процедил он. — Сказала, что заставишь его усыновить их, и добилась своего!
— Я предупредила тебя тогда и предупреждаю сейчас, что счеты еще не сведены, — ответила она, наслаждаясь его яростью. — Думай об этом, Стас. Лежи без сна по ночам, гадая, какой удар я нанесу следующим и что отниму у тебя. Лежи без сна, тревожась, мучаясь, совсем так, как заставил страдать меня восемнадцать лет назад.
Росман сцепил зубы с такой силой, что побелевшие скулы выступили буграми, но усилием воли удержался от ответа. Я отвела глаза от противников и посмотрела на сыновей Натали. Лицо Влада было словно отражением материнского — такое же злобно-торжествующее. Давид, уставился в пол и хмурился.
— Давид — слабак, — сказал когда-то отец. — Натали и Влад — алчные барракуды, но по крайней мере мы хотя бы знаем, чего от них ожидать. Младший же странный тихушник, а в тихом омуте, как правило черти водятся.
Словно почувствовав, что я смотрю на Давида, он поднял глаза, стараясь выглядеть при этом как можно более безразличным. Он не выглядел странным и в нем, не было ничего угрожающего. По правде говоря, во время последней встречи он выходил из себя, чтобы мне угодить. Тогда я жалела его, потому что его мать открыто предпочитала Влада, а тот, хотя и был на год старше брата, не испытывал к нему ничего, кроме презрения.
Я неожиданно почувствовала, что не могу больше выносить угнетающей атмосферы этой комнаты и этих людей.
— Прошу извинить меня, — сказала я адвокату, раскладывавшему на столе какие-то документы, — я подожду за дверями, пока вы закончите.
— Но вы должны подписать эти бумаги, Мирея Станиславовна.
— Подпишу позже, перед вашим уходом, когда отец их прочтет.
Я решила выйти во двор. Становилось темно, и я медленно сошла с крыльца, чувствуя, как холодный ветерок леденит щеки. За спиной открылась дверь, я обернулась, думая, что адвокат хочет позвать меня, но это оказался Давид, застывший на полпути, не ожидавший меня здесь увидеть. Молодой человек колебался, словно хотел остаться, но не был уверен в дружеском приеме.
Пытаясь проявить вежливость я попыталась улыбнуться:
— Правда, здесь хорошо?
Давид кивнул, принимая невысказанное приглашение присоединиться ко мне, и спустился с крыльца. В двадцать пять лет он был на несколько сантиметров ниже младшего брата и не так привлекателен, как Влад. Давид стоял, глядя на меня, словно не зная, что сказать.
— Ты изменилась, — наконец выдавил он.
— По-видимому, да. В последний раз мы виделись, когда мне было пятнадцать лет.
— После того что сейчас здесь произошло, ты будишь нас ненавидеть.
Все еще немного ошеломленная условиями завещания деда и не в силах осознать, что они означают для отца, я пожала плечами:
— Завтра я, видимо, так и буду думать. Но сейчас… я словно оцепенела.
— Я хотел бы, чтобы ты знала, — нерешительно начал он. — Не я замышлял лишить тебя любви деда и украсть деньги твоего отца.
Я поняла, что не могу осуждать его за то, что отец потерял принадлежащие ему деньги. Вздохнув, я подняла глаза к небу:
— Что имела в виду твоя мать насчет сведения счетов с отцом?
— Известно только, что они ненавидели друг друга, сколько я себя помню. Не имею ни малейшего понятия, с чего все началось, но, зная мать, могу с уверенностью сказать, что она не остановится, пока не насытит жажду мести.
— Но почему?
— Леди, — с холодной уверенностью бросил он, — война только начинается!
И снова, озноб пробежал по моей спине при этом мрачном пророчестве. Я вгляделась в лицо Давида, но тот просто поднял брови и отказался что-либо объяснить.
Я выдернула из гардероба платье, которое намеревалась надеть на бал двенадцатого июля, швырнула его на постель и сняла купальный халат. Лето, начавшееся с похорон деда, стало для меня непрерывной пятинедельной битвой с отцом, которая накануне переросла в настоящую войну.
Раньше я из кожи вон лезла, чтобы угодить отцу. Даже когда тот был чрезмерно строг со мной, я думала, что все это лишь доказательство любви отца; если Станислав вел себя грубо, убеждала себя, что он устал от работы; но теперь, обнаружив, насколько деспотически отец вмешивается в мою жизнь, не считаясь с моим желанием, я не собиралась отказываться от своей мечты, лишь бы угодить ему.
С самого раннего детства я предполагала, что когда-нибудь получу возможность последовать примеру предков и занять законное место в компании. Каждое последующее поколение мужчин Росман поднималось шаг за шагом в иерархии фирмы, начиная с заведующего отделом, ступенька за ступенькой делая карьеру, пока не становились вице-президентами, а позже президентами и главами корпорации.
Наконец, когда они были готовы удалиться от дел, передавали бразды правления сыновьям, а сами становились председателями совета директоров. Все шло по заведенному порядку вот уже почти сто лет, и за все это время ни служащие, ни пресса ни разу не осуждали Росманов за некомпетентность, не намекали, что они не заслуживают столь высоких должностей. Я верила, знала, что могу стать достойной преемницей отца, если получу такую возможность. Все, чего я ожидала и хотела, — подходящего шанса. Но отец не желал дать мне его лишь потому, что я имела несчастье родиться дочерью, а не сыном.
Доведенная едва ли не до слез, я натянула платье, завела руки за спину и попыталась застегнуть «молнию», одновременно подходя к туалетному столику и глядя в зеркало. Без всякого интереса рассматривая короткое вечернее платье без бретелек, купленное за несколько недель специально для этого случая. Корсаж был разрезан по бокам, подхватывая груди, нежный шелк голубого оттенка, сужался у талии и легким вихрем ниспадал до колен.
Подняв щетку, я провела по длинным волосам и, не желая делать сложную прическу, откинула их с лица на спину, слегка растрепав. Идеальным украшением для такого платья послужить кулон из голубового топаза в комплекте с длинными серьгами капельками из той же серии, что и кулон. И на этом все украшения, которые я предпочла надеть. Взглянув на себя оценивающе в зеркало, я и не подумала бы переодеться в другой наряд. Мне действительно было безразлично, как я выгляжу, и решение ехать на бал пришло лишь потому, что мне не хотелось оставаться сегодня дома в одиночестве и в скуки. Да и я обещала друзьям что приду.
Усевшись за столик, я натянула туфли из голубого муара на высоких каблуках в тон платью, а когда выпрямилась, случайно взглянула на висевший в рамке, журнал «Бизнес Голд», на обложке которого была фотография с швейцаром в униформе, стоявшим у дверей. Двадцати одно этажное здание, построенное десять лет назад, стало эмблемой и приметой Москвы, а швейцар — символом неустанного стремления Росманов как можно лучше обслужить посетителей. В журнале была помещена также восторженная статья о торговом центре, где говорилось, что этикетка с именем «Росман» стала признаком определенного общественного статуса, а затейливое «Р» на пластиковом пакете с покупкой — характеристикой придирчивого покупателя с прекрасным вкусом. В статье также рассказывалось о чрезвычайной компетентности наследников семьи Росман, необыкновенном умении разбираться в бизнесе, которому они посвящали жизнь, и что талант и любовь к розничной торговле передавались в генах от поколения к поколению Росманов еще со времен основателя фирмы первого Станислава Росмана, дедушки Исы Росмана, в честь которого и назвали моего отца.
Когда журналист, интервьюировавший моего дедушку, спросил об этом, тот рассмеялся и ответил, что все возможно. Он добавил, однако, что именно его дед Станислав Росман, установил традицию, передающуюся от отца к сыну, — традицию тренировки и обучения наследника с самого детства, с того времени, когда ребенок становился достаточно взрослым, чтобы обедать с родителями. За столом отец начинал с того, что рассказывал наследнику обо всем происходившем в магазине. Для ребенка эти истории становились чем-то вроде сказки, рассказанной на ночь. Постепенно возрастали волнение и желание узнать, что будет дальше, незаметно накапливались знания. Накапливались и впитывались. Позже обсуждались проблемы попроще и предлагалось найти способ выйти из положения. Отцы внимательно выслушивали отпрысков, пусть даже те оказывались не правы. Но ведь не решение проблемы было главной целью. Самым главным считалось научить, ободрить и возбудить интерес.
В конце статьи автор спрашивал Ису о преемниках, и, думая об ответе дедушки, я всегда ощущала ком в горле:
— Мой сын уже унаследовал должность президента. У него один ребенок, и когда придет время занять кресло отца, не сомневаюсь, что Мирея с честью выполнит свой долг. Я хочу лишь дожить до того, чтобы увидеть это своими глазами.
Я знала, что если отец настоит на своем, мне никогда не видеть президентского поста в фирме, и хотя он всегда обсуждал со мной дела, совсем как его отец когда-то, тем не менее был непреклонен в своем нежелании видеть меня на должности хотя бы начальника отдела. Я поняла это как-то за ужином, вскоре после похорон деда. В прошлом Я не раз упоминала о намерении следовать традиции и занять свое место в фирме, но отец либо не слушал, либо не верил мне. Однако в тот вечер он впервые принял мои слова всерьез и с безжалостной откровенностью сообщил, что не желает и не думает о том, что она пойдет по его стопам. Эту привилегию он оставлял для будущего внука. Потом Станислав холодно ознакомил меня с еще одной традицией, о которой мне ничего не было известно. Женщины в семье Росман не работали в фирме и вообще нигде не работали. Их долг — быть примерными женами и матерями и посвящать оставшееся время благотворительным и общественным делам.
Но я не собиралась мириться с этим. В моей жизни было две любви, это Эрик и самое сильное чувство — настоящая любовь к "моему магазину". Я с шести лет была в дружеских отношениях со всеми работниками и охранниками, в двенадцать знала имена и обязанности всех вице-президентов, в тринадцать попросила отца взять меня в Санкт- Петербург, где провела день в огромном торговом комплексе "Симфония", переходя из отдела в отдел и знакомясь с работой прекрасно отлаженного механизма, пока отец был на совещании в конференц-зале. Уезжая из Питера, я уже имела собственное мнение, хотя и не очень верное, насчет того, почему "Росман" гораздо лучше "Симфонии".
Теперь, в двадцать два года, я уже имела знания о проблемах компенсации работникам, принципах закупки товара, коэффициенте доходности и об ответственности за качество продаваемого товара. Все эти вещи неотразимо притягивали меня, именно этим я и хотела заняться в компании, а не сидеть дома и ждать, когда меня выдадут замуж.
Когда я сказала об этом отцу, тот с такой силой ударил кулаком по столу, что подпрыгнули тарелки:
— Ты не будешь работать, а будешь сидеть дома, как твои три бабки. Ясно? Разговор окончен!
Он отшвырнул стул и ушел.
Я всю жизнь из кожи вон лезла, чтобы угодить отцу хорошими оценками, манерами и послушанием. Я была идеальной дочерью. Теперь же, однако, приходилось признать, что цена мира и покоя в доме становилась слишком высокой, и от меня требовалось полностью отказаться от планов на будущее и подчинить собственную индивидуальность несправедливым требованиям, не говоря уже о том, чтобы пожертвовать общественной жизнью. Его бессмысленный отказ позволить мне встречаться с мужчинами или ходить на вечеринки не был сейчас основной проблемой, однако этим летом стал причиной разногласий и бесконечного стыда и смущения. Теперь, когда став взрослой и совершеннолетней, с дипломом о высшем образовании, отец, вместо того чтобы смягчиться, казалось, с каждым днем становился все строже. Если я назначала кому-то свидание, отец лично встречал молодого человека у двери, подвергал бесконечному перекрестному допросу и обращался с ним при этом с оскорбительным пренебрежением, обычно приводившим к тому, что тот меня никогда и никуда больше не приглашал. Кроме того, он установил смехотворное правило, по которому я должна была возвращаться домой не раньше полуночи. Если я ночевала у Лизы, он обязательно изобретал причину, чтобы позвонить и убедиться, что я именно там. Когда отправлялась покататься на машине, он требовал подробного отчета о том, куда я поеду. И все эти годы, проведенные в закрытых учебных заведениях, отличавшихся строжайшими правилами, я мечтала ощутить на губах вкус свободы. Сама мысль о том, что сидеть дома, под бдительным оком отца, была невыносимой.
Я всю жизнь из кожи вон лезла, чтобы угодить отцу хорошими оценками, манерами и послушанием. Я была идеальной дочерью. Теперь же, однако, приходилось признать, что цена мира и покоя в доме становилась слишком высокой, и от меня требовалось полностью отказаться от планов на будущее и подчинить собственную индивидуальность несправедливым требованиям, не говоря уже о том, чтобы пожертвовать общественной жизнью.
Его бессмысленный отказ позволить мне встречаться с мужчинами или ходить на вечеринки не был сейчас основной проблемой, однако этим летом стал причиной разногласий и бесконечного стыда и смущения. Теперь, когда став взрослой и совершеннолетней, с дипломом о высшем образовании, отец, вместо того чтобы смягчиться, казалось, с каждым днем становился все строже. Если я назначала кому-то свидание, отец лично встречал молодого человека у двери, подвергал бесконечному перекрестному допросу и обращался с ним при этом с оскорбительным пренебрежением, обычно приводившим к тому, что тот меня никогда и никуда больше не приглашал . Кроме того, он установил смехотворное правило, по которому я должна была возвращаться домой не раньше полуночи. Если я ночевала у Лизы, он обязательно изобретал причину, чтобы позвонить и убедиться, что я именно там. Когда отправлялась покататься на машине, он требовал подробного отчета о том, куда я поеду. И все эти годы, проведенные в закрытых учебных заведениях, отличавшихся строжайшими правилами, я мечтала ощутить на губах вкус свободы. Сама мысль о том, что сидеть дома, под бдительным оком отца, была невыносимой.
Остановившись, чтобы откашляться, господин Раймон перевел взгляд со Станислава на Натали и ее сыновей и снова начал читать:
— «В интересах справедливости, я разделил оставшееся имущество поровну между всеми наследниками. Моему сыну, Станиславу Исаевичу Росману, я оставляю все акции и вложения в «Росман Компани», что составляет приблизительно четверть всего состояния».
Я слушала, ничего не понимая. «В интересах справедливости» он оставляет сыну четверть состояния? Но если дед хотел разделить все поровну, его жена должна получить тоже четверть, а не оставшиеся три! Но тут же словно издалека до нее донеслись слова поверенного:
— «Моей жене Натали и усыновленным по закону сыновьям Владу и Давиду я завещаю остальные три четверти своего состояния в равных долях, с условием, что Мэри станет попечительницей и опекуном над частями, принадлежащими Владу и Давиду, пока оба не достигнут возраста тридцати лет».
Слова «усыновленным по закону» кинжалом вонзились в мое сердце, особенно когда я заметила выражение лица отца, потрясенного изменой. Он медленно повернул голову и уставился на женщину. Та, не мигая вернула его взгляд, растянув губы в улыбке злобного торжества.
— Ты хитрая сука, — процедил он. — Сказала, что заставишь его усыновить их, и добилась своего!
— Я предупредила тебя тогда и предупреждаю сейчас, что счеты еще не сведены, — ответила она, наслаждаясь его яростью. — Думай об этом, Стас. Лежи без сна по ночам, гадая, какой удар я нанесу следующим и что отниму у тебя. Лежи без сна, тревожась, мучаясь, совсем так, как заставил страдать меня восемнадцать лет назад.
Росман сцепил зубы с такой силой, что побелевшие скулы выступили буграми, но усилием воли удержался от ответа. Я отвела глаза от противников и посмотрела на сыновей Натали. Лицо Влада было словно отражением материнского — такое же злобно-торжествующее. Давид, уставился в пол и хмурился.
— Давид — слабак, — сказал когда-то отец. — Натали и Влад — алчные барракуды, но по крайней мере мы хотя бы знаем, чего от них ожидать. Младший же странный тихушник, а в тихом омуте, как правило черти водятся.
Словно почувствовав, что я смотрю на Давида, он поднял глаза, стараясь выглядеть при этом как можно более безразличным. Он не выглядел странным и в нем, не было ничего угрожающего. По правде говоря, во время последней встречи он выходил из себя, чтобы мне угодить. Тогда я жалела его, потому что его мать открыто предпочитала Влада, а тот, хотя и был на год старше брата, не испытывал к нему ничего, кроме презрения.
Я неожиданно почувствовала, что не могу больше выносить угнетающей атмосферы этой комнаты и этих людей.
— Прошу извинить меня, — сказала я адвокату, раскладывавшему на столе какие-то документы, — я подожду за дверями, пока вы закончите.
— Но вы должны подписать эти бумаги, Мирея Станиславовна.
— Подпишу позже, перед вашим уходом, когда отец их прочтет.
Я решила выйти во двор. Становилось темно, и я медленно сошла с крыльца, чувствуя, как холодный ветерок леденит щеки. За спиной открылась дверь, я обернулась, думая, что адвокат хочет позвать меня, но это оказался Давид, застывший на полпути, не ожидавший меня здесь увидеть. Молодой человек колебался, словно хотел остаться, но не был уверен в дружеском приеме.
Пытаясь проявить вежливость я попыталась улыбнуться:
— Правда, здесь хорошо?
Давид кивнул, принимая невысказанное приглашение присоединиться ко мне, и спустился с крыльца. В двадцать пять лет он был на несколько сантиметров ниже младшего брата и не так привлекателен, как Влад. Давид стоял, глядя на меня, словно не зная, что сказать.
— Ты изменилась, — наконец выдавил он.
— По-видимому, да. В последний раз мы виделись, когда мне было пятнадцать лет.
— После того что сейчас здесь произошло, ты будишь нас ненавидеть.
Все еще немного ошеломленная условиями завещания деда и не в силах осознать, что они означают для отца, я пожала плечами:
— Завтра я, видимо, так и буду думать. Но сейчас… я словно оцепенела.
— Я хотел бы, чтобы ты знала, — нерешительно начал он. — Не я замышлял лишить тебя любви деда и украсть деньги твоего отца.
Я поняла, что не могу осуждать его за то, что отец потерял принадлежащие ему деньги. Вздохнув, я подняла глаза к небу:
— Что имела в виду твоя мать насчет сведения счетов с отцом?
— Известно только, что они ненавидели друг друга, сколько я себя помню. Не имею ни малейшего понятия, с чего все началось, но, зная мать, могу с уверенностью сказать, что она не остановится, пока не насытит жажду мести.
— Но почему?
— Леди, — с холодной уверенностью бросил он, — война только начинается!
И снова, озноб пробежал по моей спине при этом мрачном пророчестве. Я вгляделась в лицо Давида, но тот просто поднял брови и отказался что-либо объяснить.
Глава 7
***
Я выдернула из гардероба платье, которое намеревалась надеть на бал двенадцатого июля, швырнула его на постель и сняла купальный халат. Лето, начавшееся с похорон деда, стало для меня непрерывной пятинедельной битвой с отцом, которая накануне переросла в настоящую войну.
Раньше я из кожи вон лезла, чтобы угодить отцу. Даже когда тот был чрезмерно строг со мной, я думала, что все это лишь доказательство любви отца; если Станислав вел себя грубо, убеждала себя, что он устал от работы; но теперь, обнаружив, насколько деспотически отец вмешивается в мою жизнь, не считаясь с моим желанием, я не собиралась отказываться от своей мечты, лишь бы угодить ему.
С самого раннего детства я предполагала, что когда-нибудь получу возможность последовать примеру предков и занять законное место в компании. Каждое последующее поколение мужчин Росман поднималось шаг за шагом в иерархии фирмы, начиная с заведующего отделом, ступенька за ступенькой делая карьеру, пока не становились вице-президентами, а позже президентами и главами корпорации.
Наконец, когда они были готовы удалиться от дел, передавали бразды правления сыновьям, а сами становились председателями совета директоров. Все шло по заведенному порядку вот уже почти сто лет, и за все это время ни служащие, ни пресса ни разу не осуждали Росманов за некомпетентность, не намекали, что они не заслуживают столь высоких должностей. Я верила, знала, что могу стать достойной преемницей отца, если получу такую возможность. Все, чего я ожидала и хотела, — подходящего шанса. Но отец не желал дать мне его лишь потому, что я имела несчастье родиться дочерью, а не сыном.
Доведенная едва ли не до слез, я натянула платье, завела руки за спину и попыталась застегнуть «молнию», одновременно подходя к туалетному столику и глядя в зеркало. Без всякого интереса рассматривая короткое вечернее платье без бретелек, купленное за несколько недель специально для этого случая. Корсаж был разрезан по бокам, подхватывая груди, нежный шелк голубого оттенка, сужался у талии и легким вихрем ниспадал до колен.
Подняв щетку, я провела по длинным волосам и, не желая делать сложную прическу, откинула их с лица на спину, слегка растрепав. Идеальным украшением для такого платья послужить кулон из голубового топаза в комплекте с длинными серьгами капельками из той же серии, что и кулон. И на этом все украшения, которые я предпочла надеть. Взглянув на себя оценивающе в зеркало, я и не подумала бы переодеться в другой наряд. Мне действительно было безразлично, как я выгляжу, и решение ехать на бал пришло лишь потому, что мне не хотелось оставаться сегодня дома в одиночестве и в скуки. Да и я обещала друзьям что приду.
Усевшись за столик, я натянула туфли из голубого муара на высоких каблуках в тон платью, а когда выпрямилась, случайно взглянула на висевший в рамке, журнал «Бизнес Голд», на обложке которого была фотография с швейцаром в униформе, стоявшим у дверей. Двадцати одно этажное здание, построенное десять лет назад, стало эмблемой и приметой Москвы, а швейцар — символом неустанного стремления Росманов как можно лучше обслужить посетителей. В журнале была помещена также восторженная статья о торговом центре, где говорилось, что этикетка с именем «Росман» стала признаком определенного общественного статуса, а затейливое «Р» на пластиковом пакете с покупкой — характеристикой придирчивого покупателя с прекрасным вкусом. В статье также рассказывалось о чрезвычайной компетентности наследников семьи Росман, необыкновенном умении разбираться в бизнесе, которому они посвящали жизнь, и что талант и любовь к розничной торговле передавались в генах от поколения к поколению Росманов еще со времен основателя фирмы первого Станислава Росмана, дедушки Исы Росмана, в честь которого и назвали моего отца.
Когда журналист, интервьюировавший моего дедушку, спросил об этом, тот рассмеялся и ответил, что все возможно. Он добавил, однако, что именно его дед Станислав Росман, установил традицию, передающуюся от отца к сыну, — традицию тренировки и обучения наследника с самого детства, с того времени, когда ребенок становился достаточно взрослым, чтобы обедать с родителями. За столом отец начинал с того, что рассказывал наследнику обо всем происходившем в магазине. Для ребенка эти истории становились чем-то вроде сказки, рассказанной на ночь. Постепенно возрастали волнение и желание узнать, что будет дальше, незаметно накапливались знания. Накапливались и впитывались. Позже обсуждались проблемы попроще и предлагалось найти способ выйти из положения. Отцы внимательно выслушивали отпрысков, пусть даже те оказывались не правы. Но ведь не решение проблемы было главной целью. Самым главным считалось научить, ободрить и возбудить интерес.
В конце статьи автор спрашивал Ису о преемниках, и, думая об ответе дедушки, я всегда ощущала ком в горле:
— Мой сын уже унаследовал должность президента. У него один ребенок, и когда придет время занять кресло отца, не сомневаюсь, что Мирея с честью выполнит свой долг. Я хочу лишь дожить до того, чтобы увидеть это своими глазами.
Я знала, что если отец настоит на своем, мне никогда не видеть президентского поста в фирме, и хотя он всегда обсуждал со мной дела, совсем как его отец когда-то, тем не менее был непреклонен в своем нежелании видеть меня на должности хотя бы начальника отдела. Я поняла это как-то за ужином, вскоре после похорон деда. В прошлом Я не раз упоминала о намерении следовать традиции и занять свое место в фирме, но отец либо не слушал, либо не верил мне. Однако в тот вечер он впервые принял мои слова всерьез и с безжалостной откровенностью сообщил, что не желает и не думает о том, что она пойдет по его стопам. Эту привилегию он оставлял для будущего внука. Потом Станислав холодно ознакомил меня с еще одной традицией, о которой мне ничего не было известно. Женщины в семье Росман не работали в фирме и вообще нигде не работали. Их долг — быть примерными женами и матерями и посвящать оставшееся время благотворительным и общественным делам.
Но я не собиралась мириться с этим. В моей жизни было две любви, это Эрик и самое сильное чувство — настоящая любовь к "моему магазину". Я с шести лет была в дружеских отношениях со всеми работниками и охранниками, в двенадцать знала имена и обязанности всех вице-президентов, в тринадцать попросила отца взять меня в Санкт- Петербург, где провела день в огромном торговом комплексе "Симфония", переходя из отдела в отдел и знакомясь с работой прекрасно отлаженного механизма, пока отец был на совещании в конференц-зале. Уезжая из Питера, я уже имела собственное мнение, хотя и не очень верное, насчет того, почему "Росман" гораздо лучше "Симфонии".
Теперь, в двадцать два года, я уже имела знания о проблемах компенсации работникам, принципах закупки товара, коэффициенте доходности и об ответственности за качество продаваемого товара. Все эти вещи неотразимо притягивали меня, именно этим я и хотела заняться в компании, а не сидеть дома и ждать, когда меня выдадут замуж.
Когда я сказала об этом отцу, тот с такой силой ударил кулаком по столу, что подпрыгнули тарелки:
— Ты не будешь работать, а будешь сидеть дома, как твои три бабки. Ясно? Разговор окончен!
Он отшвырнул стул и ушел.
Я всю жизнь из кожи вон лезла, чтобы угодить отцу хорошими оценками, манерами и послушанием. Я была идеальной дочерью. Теперь же, однако, приходилось признать, что цена мира и покоя в доме становилась слишком высокой, и от меня требовалось полностью отказаться от планов на будущее и подчинить собственную индивидуальность несправедливым требованиям, не говоря уже о том, чтобы пожертвовать общественной жизнью. Его бессмысленный отказ позволить мне встречаться с мужчинами или ходить на вечеринки не был сейчас основной проблемой, однако этим летом стал причиной разногласий и бесконечного стыда и смущения. Теперь, когда став взрослой и совершеннолетней, с дипломом о высшем образовании, отец, вместо того чтобы смягчиться, казалось, с каждым днем становился все строже. Если я назначала кому-то свидание, отец лично встречал молодого человека у двери, подвергал бесконечному перекрестному допросу и обращался с ним при этом с оскорбительным пренебрежением, обычно приводившим к тому, что тот меня никогда и никуда больше не приглашал. Кроме того, он установил смехотворное правило, по которому я должна была возвращаться домой не раньше полуночи. Если я ночевала у Лизы, он обязательно изобретал причину, чтобы позвонить и убедиться, что я именно там. Когда отправлялась покататься на машине, он требовал подробного отчета о том, куда я поеду. И все эти годы, проведенные в закрытых учебных заведениях, отличавшихся строжайшими правилами, я мечтала ощутить на губах вкус свободы. Сама мысль о том, что сидеть дома, под бдительным оком отца, была невыносимой.
Глава 8
***
Я всю жизнь из кожи вон лезла, чтобы угодить отцу хорошими оценками, манерами и послушанием. Я была идеальной дочерью. Теперь же, однако, приходилось признать, что цена мира и покоя в доме становилась слишком высокой, и от меня требовалось полностью отказаться от планов на будущее и подчинить собственную индивидуальность несправедливым требованиям, не говоря уже о том, чтобы пожертвовать общественной жизнью.
Его бессмысленный отказ позволить мне встречаться с мужчинами или ходить на вечеринки не был сейчас основной проблемой, однако этим летом стал причиной разногласий и бесконечного стыда и смущения. Теперь, когда став взрослой и совершеннолетней, с дипломом о высшем образовании, отец, вместо того чтобы смягчиться, казалось, с каждым днем становился все строже. Если я назначала кому-то свидание, отец лично встречал молодого человека у двери, подвергал бесконечному перекрестному допросу и обращался с ним при этом с оскорбительным пренебрежением, обычно приводившим к тому, что тот меня никогда и никуда больше не приглашал . Кроме того, он установил смехотворное правило, по которому я должна была возвращаться домой не раньше полуночи. Если я ночевала у Лизы, он обязательно изобретал причину, чтобы позвонить и убедиться, что я именно там. Когда отправлялась покататься на машине, он требовал подробного отчета о том, куда я поеду. И все эти годы, проведенные в закрытых учебных заведениях, отличавшихся строжайшими правилами, я мечтала ощутить на губах вкус свободы. Сама мысль о том, что сидеть дома, под бдительным оком отца, была невыносимой.
