Кашель пронзал грудь, и Клара жила и дышала от приступа до приступа. Жажда, голод, тошнота и болезнь — всё слилось воедино. Она не могла заставить себя пошевелиться, и всё, чего ей хотелось — уснуть. Соловей мешал. Он без конца носился туда-сюда, впуская в палатку жгучие лучи солнца, замирал, тревожно заглядывал ей в лицо, иногда начинал задавать глупые вопросы. Или того хуже — принимался её тормошить. Перестав слышать его нервную возню, Клара старалась успеть подать признаки жизни до того, как он успеет испугаться, и чуть приоткрывала глаза. Порой просыпалась та часть её сознания, которая принадлежала медику, и лаконично, без всяких эмоций отмечала состояние тела:
“Самый пик. Температура пока не спадает. Так и должно быть: в прошлые разы болела остро — значит, в этот так же будет. Надо было все-таки поставить настои, пока еще могла шевелиться — Соловей уж как-нибудь довел бы их сам. Теперь уже — только ждать”.
От этого Кларе становилось немного легче. Даже несмотря на то, что она находилась на грани и прекрасно об этом знала. Соловей и Дерек делали всё, что могли в таких условиях. Дальше оставалось только надеяться, что тело переборет заразу прежде, чем убьет само себя.
«В прошлый раз же обошлось... Только я была на десять лет младше. И лечили меня тогда в городе».
Ей вспомнилось, что именно после того случая она и побоялась снова выходить на дорогу. Мысль о том, что с ней может случиться, что угодно, и вокруг на многие мили не будет никого, кто мог бы помочь, ошарашила её.
«Кажется... тогда я всё и испортила»
Они как раз шли от Северного Мыса к Белому городу. Привычная дорога, неторопливый шаг, вечера у костра в лесу или на сеновале в какой-нибудь удачно подвернувшейся им по дороге деревеньке. Когда поля и земледельческие угодья остались позади, и они вышли в горную местность, легкий сухой кашель, на который она махнула рукой, приняв за обычную принесенную сквозняком простуду, и перерос в большую беду. Именно там, на этом промежутке голой земли, где нельзя было встретить никого, кроме выбравшихся на промысел охотников или отшельников.
Они вот так же остановились, надеясь, что через денек-другой ей станет лучше. Маркус завернул её в одеяло и отпаивал горьким до судороги в челюстях хвойным чаем, от которого хотелось блевать. Он был напуган — Клара прекрасно видела это по напряженно застывшему лицу и бегающим пальцам, — но держался с обманчивым спокойствием.
Жар не спадал, как и в этот раз. То, что Маркус окончательно запаниковал, она поняла, когда он молча подтащил её сумку к своей и принялся вытаскивать на землю их содержимое.
— Что ты делаешь? — спросила она, когда смешанное с недоумением любопытство перевесило слабость.
— Перекладываю вещи.
Клара раздраженно засопела, недовольная тем, что Маркус в своей привычной манере заставляет её переспрашивать и уточнять сейчас, когда каждый вдох давался с большим трудом.
— И зачем?
— Одну сумку оставим здесь и пойдем дальше, в Белый город. Я тебя понесу.
Клара некоторое время молчала. Ограниченный запас сил и дыхания и сверлящая виски головная боль не давали ей привычно взорваться эмоциями, заставляя искать более экономные пути выразить свое недовольство.
— Дурак, — наконец сказала она. — Ты не такой силач.
— Именно поэтому надо оставить сумку, — кивнул Маркус, пропустив её колкость мимо ушей. — Потихоньку дойдем.
— Это глупо. Только силы потратишь.
Маркус внимательно посмотрел на неё, и ограничился тем, что просто пожал плечами.
— Какая тебе разница? Тебе же ничего не придется делать.
От такого заявления Клара, не выдержав, хохотнула и тут же зашлась кашлем.
— Мне придется вставать и трястись на твоей спине, знаешь ли, — проворчала девушка.
Её воротило от одной мысли о том, что придется вылезать из под едва спасавшего от вездесущего озноба одеяла, подниматься на ноги, а потом часами как-то удерживаться на спине у Маркуса, который в довесок к тяжелой сумке потащит на спине её не менее тяжелую тушку. Но она понимала, что её протесты ни на что не повлияют. Когда Маркус демонстративно упирался рогом, его ещё можно было переубедить: заболтать, отвлечь, взять измором, истерикой, если требовалось. Сейчас он даже не пытался спорить, и это значило, что он всё решил.
— Потерпи немного, — попросил он. — И глазом моргнуть не успеешь, как мы доберемся.
Знал Маркус об этом или нет, но врал он в тот момент, как сивый мерин. Остаток пути до Белого города был таким тошнотворно длинным, что даже спустя годы Клара вспоминала о нём с ужасом. Двигаясь через густой перелесок, они преодолевали расстояние от одного дерева до другого так медленно, будто между ними было несколько миль, а не несколько шагов. Маркус тяжело сопел, навьюченный трещащей по швам сумкой спереди и то и дело сползавшей с его спины девушкой сзади. Клара мучилась от жгучей смеси жалости и стыда, и удивлялась, как он не бросил кого-то из них двоих ещё до первого же привала.
— Слушай, давай я сама пойду, а? Мне уже лучше, правда, — жалобно просила она. Один раз Маркус решил ей поверить, и больше на эту ловушку не попадался — Клара действительно пыталась шагать вперед, привалившись к нему, но почти сразу начинала задыхаться и останавливалась, приложив ладонь к груди — пораженные болезнью легкие не выдерживали даже такой нагрузки.
Они была уверена, что так им никогда не дойти: всё закончится тем, что Маркус свалится без сил, и они оба просто сгинут посреди гор. Даже его природной выносливости, укрепленной опытом долгих путешествий был предел, становившийся всё ближе с каждым шагом. Но, как оказалось, он и не планировал идти пешком до самого города: впереди появились сначала узкие вытоптанные тропинки и тележные колеи, говорившие о том, что где-то в стороне, среди зарослей прячется небольшая деревенька, а потом показалась и свежевымощенная широкая главная дорога. К этому моменту Маркус окончательно выдохся, но дальше они почти все время двигались на попутках — основной путь к столице почти никогда не пустовал полностью, по нему туда-сюда ездили почтовые повозки, фермеры и мастеровые с товарами, военные патрули.
Стоя в стороне и «охраняя» оставшуюся у них сумку, пока Маркус договаривался с двумя едущими в сторону Белого города молодыми деревенскими парнями, Клара едва не расплакалась от облегчения. Она всё еще горела и заходилась кашлем, и деревенские поглядывали на неё с сомнением и опаской, но почему-то ей казалось, что теперь, когда вокруг люди, когда есть, кого попросить о помощи, всё будет хорошо. Их звонкие голоса, бьющая ключом энергия, любопытные взгляды и сочувствующие кивки вселяли в неё надежду.
Дальше они ехали, привалившись друг к другу среди пахнущих пылью мешков с зерном, потом снова пересаживались, но этого Клара уже почти не помнила. Она двигалась в полусне, позволяя Маркусу тащить себя, куда вздумается. В какой-то момент проснувшаяся привычная настороженность напомнила ей об этом уколом опаски. Она открыла глаза: над головой нависал низкий деревянный потолок комнаты дешевого постоялого двора, под затылком мягко проминалась тонкая, набитая соломой и конским волосом подушка, а на лоб давила теплая сырая повязка.
Клара повернула голову. Маркус спал, сидя у кровати и уткнувшись щекой в сложенные на простыне руки. Даже во сне его лицо хмурилось с такой серьезностью, будто он всего-лишь на секунду прикрыл глаз. Она не удержалась и протянула руку, касаясь его волос, мягко перебирая и ероша их. Маркус тут же зашевелился, сонно замычал, приподнял голову, медленно разлепливая веки. Стоило его глазам проясниться, как он вытянул руку, прикладывая запястье ко лбу девушки.
— Жар так и не спал, – обеспокоенно проворчал он и тяжело поднялся с колен, оправляя одежду.
— Всего пару часов прошло, дай лекарству подействовать. – Клара сонно улыбнулась. – Ты бы поспал.
Маркус отрицательно мотнул головой, забрал у неё влажную тряпку и смочил водой из фляжки.
— Потом, – он отошел к окну и принялся размахивать расправленной повязкой, остужая её.
— Извини. Тебе пришлось тащить мою задницу до самого города, – пробормотала Клара, наблюдая за ним из под прикрытых век.
— Твоя задница была гораздо легче рюкзака, если тебя это утешит, – отозвался он, подходя и убирая с её лба мокрую челку. Клара тихо вздохнула и поморщилась, когда холодная сырая тряпица снова легла на пылающую кожу.
— Не утешит, – вдруг заявила она упрямым тоном. – Парни не любят тощих.
— Вкусовщина, – вдруг фыркнул Маркус.
Клара посмотрела на него со смущенным удивлением. По её лицу скользнула быстрая, смущенная улыбка, и она спросила:
— А тебе какие нравятся?
Он посмотрел на неё своим обычным внимательным, спокойным взглядом — только пальцы дрогнули, ища, за что ухватиться, — и коротко ответил:
— Мне нравишься ты.
Её взгляд на секунду замер, глаза расширились. Лицо запылало ещё сильнее.
— А… ну еще бы, – она криво ухмыльнулась, отворачиваясь к стене. – Стал бы ты со мной носиться, будь я тебе противна.
Тот встретил её неуклюжую попытку перевести все в шутку молчаливой усмешкой и занял свой пост на стуле у окна.
Клару вдруг охватило тоскливое отчаяние, смешанное с ничем не подкрепленной, но стойкой уверенностью: был бы он рядом сейчас, и всё сложилось бы совсем по-другому. Рядом с притихшим, осунувшимся от бесконечных переживаний Соловьем, потерявшим рассудок Дереком, в окружении этих странных, безликих людей, она чувствовала себя бесконечно одинокой, как тогда, посреди дикой местности.
Настолько, что на глаза снова наворачивались жгучие беспомощные слёзы.
Покой не наступал даже во сне. Раньше его видения были смутными и разрозненными. Они напоминали ей о далеких днях детства, когда они с матерью частенько ютились в доме у тетки вместе со всем её семейством, и она каждый вечер засыпала под вспыхивающий гаснущий свет лампы, шаги, скрип полов и полуразборчивые разговоры взрослых за кухонным столом.
С тех пор, как она перешла с лежанки под открытым небом в маленькую темную палатку, сны стали яркими и не давали ей покоя. Они бесконечно крутились вокруг событий тех дней, когда Милена впервые ступила на порог её дома далеко-далеко отсюда. Почему-то все её мысли концентрировались именно на ней, практически минуя Маркуса, Соловья и Дерека. Вот и сейчас, проснувшись, она мучительно пыталась не провалиться обратно в дрему, чтобы в очередной раз не оказаться на крепостной стене Башен с клинком у горла, слушая, как Милена яростно пререкается с загнавшим её в угол гвардейцем.
— ...известна под именем Скаршерд
— ...альянсовский подкидыш...
— ...даже не проверили, сохранились ли плетения!..
— Меня не волнуют приказы Альянса!..
Сама не зная, зачем, Клара раз за разом прокручивала в голове этот диалог, пока не вспомнила каждое слово. После этого тревожное наваждение отпустило её, будто вознаграждая за проделанный труд, но стоило измученной лекарше погрузиться в спокойный сон, как в палатку с топотом ворвались, и звук собственного имени, как звон сигнального колокола, выдернул её в реальность.
— Клара, просыпайся!
Испугавшись, она распахнула глаза и резко выдохнула, увидев Соловья. Она была почти уверена, что хисагал тронулся рассудком: у него был безумный взгляд — в нём фиолетовым пожаром горело бешенство вперемешку с паникой и решительностью. Едва окликнув её, он тут же схватился за арбалет, и взгляд Клары тут же примерз к его рукам: темная чешуйчатая кожа была густо заляпана воняющей железом грязью, с налипшей на них хвоей и длинными, спутанными волосками. Потом его страшные глаза впились ей в лицо, а следом потянулась когтистая лапа. Клара машинально отшатнулась, и спиной вперед поползла в угол палатки, отбрасывая в сторону одеяло. Казавшаяся почти черной в полумраке рука Соловья замерла в нерешительности.
— Клара, ты чего? Это я. Ты меня не узнаешь?
Его лицо тут же стало по-детски испуганным, а голос прозвучал так потерянно, будто он готов был расплакаться, и Клара с облегчением вздохнула.
— Напугал... Что случилось?! Что у тебя с руками?!
— Клара, пожалуйста, давай уйдем отсюда прямо сейчас, — задыхаясь, начал тараторить Соловей. — Куда-нибудь, даже недалеко, в пещеры, в лес, только сейчас!..
— Почему?! Что ты...
— ...я не знаю, что с этими людьми не так, но нам точно надо уйти!
— Да подожди ты! — Клара с усилием приподнялась, качнулась вперед и схватила его за плечи. — Почему нам надо уходить? Что случилось? Они что-то сделали?
Соловей судорожно втянул в себя воздух и выпалил:
— У нас труп закопан за лагерем.
Хисагал несколько секунд тупо разглядывал висевшие на его когтях волосы. Он был совершенно спокоен, только чувствовал легкое головокружение. Все вокруг мягко покачивалось, чуть подернувшись зернистым туманом. Он снова заглянул в раскопанную яму, заметил, как что-то белеет среди комков земли и машинально отодвинулся подальше, прищуриваясь, чтобы лучше видеть. Ему казалось, что это был осколок кости, и он осторожно подцепил его свободной рукой, отряхивая от жидкой грязи. А потом, сняв последний тонкий слой земли, обнаружил и остальные части. Это действительно была кость: её сломали пополам и раздробили, чтобы удобнее было закопать и смешать с землей. Она была ещё свежей, с темно-красными остатками костного мозга внутри. Только поверхность осколков, тщательно очищенная от мяса, почему-то казалась неровной, покрытой мелкими оспинами и рытвинами.
Соловью стало интересно, сможет ли он докопаться до черепа. А потом недалеко от лагеря снова затрещали базарки, и его, наконец, накрыла запоздалая, слепая паника.
Клара смотрела на него пустым, растерянным взглядом, явно не понимая до конца, сколько всего он пытался сказать одной этой нелепой, почти смешной фразой.
— Я расскажу тебе всё, что видел. Только, пожалуйста, давай сначала уйдем, — настойчиво повторил Соловей, понижая голос до шепота. — Ты сможешь встать?
— Смогу... — Клара вздохнула и оперлась рукой на застеленный тканью пол палатки. — А Дерек? А артефакт?
— Я потом за ними вернусь, или... да что-нибудь придумаем! Идем уже, только тихо!
Соловей первым выглянул за полог, кивнул Кларе и вылез наружу. Лекаршу на мгновение охватило сомнение: измотанный долгой лихорадкой разум пытался найти причины остаться, только бы не вылезать из тепла и темноты, а залезть обратно под одеяло и, наконец, спокойно поспать без всех этих бесконечных тревог, странностей, ссор и криков. Без кислотно-ярких снов, заставляющих переживать раз за разом одни и те же мучительные минуты. Это вполне стоило того, чтобы поверить, что хисагал все-таки довел себя до безумия, и несет полный бред.
— Ты идешь?
Соловей заглянул в палатку, и Клара поспешно поползла к выходу, не давая себе передумать. Хисагал крепко схватил её за локоть, помогая подняться — на рукаве рубахи остался темный, сырой отпечаток четырехпалой ладони. Его сильно перекосило набок от висевшей на плече тяжелой сумки, и он с с трудом удерживал в свободной руке взведенный арбалет. Соловей быстро оглядел лагерь, смерил подозрительным взглядом так и продолжавших сидеть у костра женщин и обеспокоенно оглянулся на пошатывающуюся Клару. Та вопросительно качнула головой, давясь кашлем и зажимая рот ладонью.
“Самый пик. Температура пока не спадает. Так и должно быть: в прошлые разы болела остро — значит, в этот так же будет. Надо было все-таки поставить настои, пока еще могла шевелиться — Соловей уж как-нибудь довел бы их сам. Теперь уже — только ждать”.
От этого Кларе становилось немного легче. Даже несмотря на то, что она находилась на грани и прекрасно об этом знала. Соловей и Дерек делали всё, что могли в таких условиях. Дальше оставалось только надеяться, что тело переборет заразу прежде, чем убьет само себя.
«В прошлый раз же обошлось... Только я была на десять лет младше. И лечили меня тогда в городе».
Ей вспомнилось, что именно после того случая она и побоялась снова выходить на дорогу. Мысль о том, что с ней может случиться, что угодно, и вокруг на многие мили не будет никого, кто мог бы помочь, ошарашила её.
«Кажется... тогда я всё и испортила»
Они как раз шли от Северного Мыса к Белому городу. Привычная дорога, неторопливый шаг, вечера у костра в лесу или на сеновале в какой-нибудь удачно подвернувшейся им по дороге деревеньке. Когда поля и земледельческие угодья остались позади, и они вышли в горную местность, легкий сухой кашель, на который она махнула рукой, приняв за обычную принесенную сквозняком простуду, и перерос в большую беду. Именно там, на этом промежутке голой земли, где нельзя было встретить никого, кроме выбравшихся на промысел охотников или отшельников.
Они вот так же остановились, надеясь, что через денек-другой ей станет лучше. Маркус завернул её в одеяло и отпаивал горьким до судороги в челюстях хвойным чаем, от которого хотелось блевать. Он был напуган — Клара прекрасно видела это по напряженно застывшему лицу и бегающим пальцам, — но держался с обманчивым спокойствием.
Жар не спадал, как и в этот раз. То, что Маркус окончательно запаниковал, она поняла, когда он молча подтащил её сумку к своей и принялся вытаскивать на землю их содержимое.
— Что ты делаешь? — спросила она, когда смешанное с недоумением любопытство перевесило слабость.
— Перекладываю вещи.
Клара раздраженно засопела, недовольная тем, что Маркус в своей привычной манере заставляет её переспрашивать и уточнять сейчас, когда каждый вдох давался с большим трудом.
— И зачем?
— Одну сумку оставим здесь и пойдем дальше, в Белый город. Я тебя понесу.
Клара некоторое время молчала. Ограниченный запас сил и дыхания и сверлящая виски головная боль не давали ей привычно взорваться эмоциями, заставляя искать более экономные пути выразить свое недовольство.
— Дурак, — наконец сказала она. — Ты не такой силач.
— Именно поэтому надо оставить сумку, — кивнул Маркус, пропустив её колкость мимо ушей. — Потихоньку дойдем.
— Это глупо. Только силы потратишь.
Маркус внимательно посмотрел на неё, и ограничился тем, что просто пожал плечами.
— Какая тебе разница? Тебе же ничего не придется делать.
От такого заявления Клара, не выдержав, хохотнула и тут же зашлась кашлем.
— Мне придется вставать и трястись на твоей спине, знаешь ли, — проворчала девушка.
Её воротило от одной мысли о том, что придется вылезать из под едва спасавшего от вездесущего озноба одеяла, подниматься на ноги, а потом часами как-то удерживаться на спине у Маркуса, который в довесок к тяжелой сумке потащит на спине её не менее тяжелую тушку. Но она понимала, что её протесты ни на что не повлияют. Когда Маркус демонстративно упирался рогом, его ещё можно было переубедить: заболтать, отвлечь, взять измором, истерикой, если требовалось. Сейчас он даже не пытался спорить, и это значило, что он всё решил.
— Потерпи немного, — попросил он. — И глазом моргнуть не успеешь, как мы доберемся.
Знал Маркус об этом или нет, но врал он в тот момент, как сивый мерин. Остаток пути до Белого города был таким тошнотворно длинным, что даже спустя годы Клара вспоминала о нём с ужасом. Двигаясь через густой перелесок, они преодолевали расстояние от одного дерева до другого так медленно, будто между ними было несколько миль, а не несколько шагов. Маркус тяжело сопел, навьюченный трещащей по швам сумкой спереди и то и дело сползавшей с его спины девушкой сзади. Клара мучилась от жгучей смеси жалости и стыда, и удивлялась, как он не бросил кого-то из них двоих ещё до первого же привала.
— Слушай, давай я сама пойду, а? Мне уже лучше, правда, — жалобно просила она. Один раз Маркус решил ей поверить, и больше на эту ловушку не попадался — Клара действительно пыталась шагать вперед, привалившись к нему, но почти сразу начинала задыхаться и останавливалась, приложив ладонь к груди — пораженные болезнью легкие не выдерживали даже такой нагрузки.
Они была уверена, что так им никогда не дойти: всё закончится тем, что Маркус свалится без сил, и они оба просто сгинут посреди гор. Даже его природной выносливости, укрепленной опытом долгих путешествий был предел, становившийся всё ближе с каждым шагом. Но, как оказалось, он и не планировал идти пешком до самого города: впереди появились сначала узкие вытоптанные тропинки и тележные колеи, говорившие о том, что где-то в стороне, среди зарослей прячется небольшая деревенька, а потом показалась и свежевымощенная широкая главная дорога. К этому моменту Маркус окончательно выдохся, но дальше они почти все время двигались на попутках — основной путь к столице почти никогда не пустовал полностью, по нему туда-сюда ездили почтовые повозки, фермеры и мастеровые с товарами, военные патрули.
Стоя в стороне и «охраняя» оставшуюся у них сумку, пока Маркус договаривался с двумя едущими в сторону Белого города молодыми деревенскими парнями, Клара едва не расплакалась от облегчения. Она всё еще горела и заходилась кашлем, и деревенские поглядывали на неё с сомнением и опаской, но почему-то ей казалось, что теперь, когда вокруг люди, когда есть, кого попросить о помощи, всё будет хорошо. Их звонкие голоса, бьющая ключом энергия, любопытные взгляды и сочувствующие кивки вселяли в неё надежду.
Дальше они ехали, привалившись друг к другу среди пахнущих пылью мешков с зерном, потом снова пересаживались, но этого Клара уже почти не помнила. Она двигалась в полусне, позволяя Маркусу тащить себя, куда вздумается. В какой-то момент проснувшаяся привычная настороженность напомнила ей об этом уколом опаски. Она открыла глаза: над головой нависал низкий деревянный потолок комнаты дешевого постоялого двора, под затылком мягко проминалась тонкая, набитая соломой и конским волосом подушка, а на лоб давила теплая сырая повязка.
Клара повернула голову. Маркус спал, сидя у кровати и уткнувшись щекой в сложенные на простыне руки. Даже во сне его лицо хмурилось с такой серьезностью, будто он всего-лишь на секунду прикрыл глаз. Она не удержалась и протянула руку, касаясь его волос, мягко перебирая и ероша их. Маркус тут же зашевелился, сонно замычал, приподнял голову, медленно разлепливая веки. Стоило его глазам проясниться, как он вытянул руку, прикладывая запястье ко лбу девушки.
— Жар так и не спал, – обеспокоенно проворчал он и тяжело поднялся с колен, оправляя одежду.
— Всего пару часов прошло, дай лекарству подействовать. – Клара сонно улыбнулась. – Ты бы поспал.
Маркус отрицательно мотнул головой, забрал у неё влажную тряпку и смочил водой из фляжки.
— Потом, – он отошел к окну и принялся размахивать расправленной повязкой, остужая её.
— Извини. Тебе пришлось тащить мою задницу до самого города, – пробормотала Клара, наблюдая за ним из под прикрытых век.
— Твоя задница была гораздо легче рюкзака, если тебя это утешит, – отозвался он, подходя и убирая с её лба мокрую челку. Клара тихо вздохнула и поморщилась, когда холодная сырая тряпица снова легла на пылающую кожу.
— Не утешит, – вдруг заявила она упрямым тоном. – Парни не любят тощих.
— Вкусовщина, – вдруг фыркнул Маркус.
Клара посмотрела на него со смущенным удивлением. По её лицу скользнула быстрая, смущенная улыбка, и она спросила:
— А тебе какие нравятся?
Он посмотрел на неё своим обычным внимательным, спокойным взглядом — только пальцы дрогнули, ища, за что ухватиться, — и коротко ответил:
— Мне нравишься ты.
Её взгляд на секунду замер, глаза расширились. Лицо запылало ещё сильнее.
— А… ну еще бы, – она криво ухмыльнулась, отворачиваясь к стене. – Стал бы ты со мной носиться, будь я тебе противна.
Тот встретил её неуклюжую попытку перевести все в шутку молчаливой усмешкой и занял свой пост на стуле у окна.
Клару вдруг охватило тоскливое отчаяние, смешанное с ничем не подкрепленной, но стойкой уверенностью: был бы он рядом сейчас, и всё сложилось бы совсем по-другому. Рядом с притихшим, осунувшимся от бесконечных переживаний Соловьем, потерявшим рассудок Дереком, в окружении этих странных, безликих людей, она чувствовала себя бесконечно одинокой, как тогда, посреди дикой местности.
Настолько, что на глаза снова наворачивались жгучие беспомощные слёзы.
Прода от 16.01.2021, 12:20
Покой не наступал даже во сне. Раньше его видения были смутными и разрозненными. Они напоминали ей о далеких днях детства, когда они с матерью частенько ютились в доме у тетки вместе со всем её семейством, и она каждый вечер засыпала под вспыхивающий гаснущий свет лампы, шаги, скрип полов и полуразборчивые разговоры взрослых за кухонным столом.
С тех пор, как она перешла с лежанки под открытым небом в маленькую темную палатку, сны стали яркими и не давали ей покоя. Они бесконечно крутились вокруг событий тех дней, когда Милена впервые ступила на порог её дома далеко-далеко отсюда. Почему-то все её мысли концентрировались именно на ней, практически минуя Маркуса, Соловья и Дерека. Вот и сейчас, проснувшись, она мучительно пыталась не провалиться обратно в дрему, чтобы в очередной раз не оказаться на крепостной стене Башен с клинком у горла, слушая, как Милена яростно пререкается с загнавшим её в угол гвардейцем.
— ...известна под именем Скаршерд
— ...альянсовский подкидыш...
— ...даже не проверили, сохранились ли плетения!..
— Меня не волнуют приказы Альянса!..
Сама не зная, зачем, Клара раз за разом прокручивала в голове этот диалог, пока не вспомнила каждое слово. После этого тревожное наваждение отпустило её, будто вознаграждая за проделанный труд, но стоило измученной лекарше погрузиться в спокойный сон, как в палатку с топотом ворвались, и звук собственного имени, как звон сигнального колокола, выдернул её в реальность.
— Клара, просыпайся!
Испугавшись, она распахнула глаза и резко выдохнула, увидев Соловья. Она была почти уверена, что хисагал тронулся рассудком: у него был безумный взгляд — в нём фиолетовым пожаром горело бешенство вперемешку с паникой и решительностью. Едва окликнув её, он тут же схватился за арбалет, и взгляд Клары тут же примерз к его рукам: темная чешуйчатая кожа была густо заляпана воняющей железом грязью, с налипшей на них хвоей и длинными, спутанными волосками. Потом его страшные глаза впились ей в лицо, а следом потянулась когтистая лапа. Клара машинально отшатнулась, и спиной вперед поползла в угол палатки, отбрасывая в сторону одеяло. Казавшаяся почти черной в полумраке рука Соловья замерла в нерешительности.
— Клара, ты чего? Это я. Ты меня не узнаешь?
Его лицо тут же стало по-детски испуганным, а голос прозвучал так потерянно, будто он готов был расплакаться, и Клара с облегчением вздохнула.
— Напугал... Что случилось?! Что у тебя с руками?!
— Клара, пожалуйста, давай уйдем отсюда прямо сейчас, — задыхаясь, начал тараторить Соловей. — Куда-нибудь, даже недалеко, в пещеры, в лес, только сейчас!..
— Почему?! Что ты...
— ...я не знаю, что с этими людьми не так, но нам точно надо уйти!
— Да подожди ты! — Клара с усилием приподнялась, качнулась вперед и схватила его за плечи. — Почему нам надо уходить? Что случилось? Они что-то сделали?
Соловей судорожно втянул в себя воздух и выпалил:
— У нас труп закопан за лагерем.
Хисагал несколько секунд тупо разглядывал висевшие на его когтях волосы. Он был совершенно спокоен, только чувствовал легкое головокружение. Все вокруг мягко покачивалось, чуть подернувшись зернистым туманом. Он снова заглянул в раскопанную яму, заметил, как что-то белеет среди комков земли и машинально отодвинулся подальше, прищуриваясь, чтобы лучше видеть. Ему казалось, что это был осколок кости, и он осторожно подцепил его свободной рукой, отряхивая от жидкой грязи. А потом, сняв последний тонкий слой земли, обнаружил и остальные части. Это действительно была кость: её сломали пополам и раздробили, чтобы удобнее было закопать и смешать с землей. Она была ещё свежей, с темно-красными остатками костного мозга внутри. Только поверхность осколков, тщательно очищенная от мяса, почему-то казалась неровной, покрытой мелкими оспинами и рытвинами.
Соловью стало интересно, сможет ли он докопаться до черепа. А потом недалеко от лагеря снова затрещали базарки, и его, наконец, накрыла запоздалая, слепая паника.
Клара смотрела на него пустым, растерянным взглядом, явно не понимая до конца, сколько всего он пытался сказать одной этой нелепой, почти смешной фразой.
— Я расскажу тебе всё, что видел. Только, пожалуйста, давай сначала уйдем, — настойчиво повторил Соловей, понижая голос до шепота. — Ты сможешь встать?
— Смогу... — Клара вздохнула и оперлась рукой на застеленный тканью пол палатки. — А Дерек? А артефакт?
— Я потом за ними вернусь, или... да что-нибудь придумаем! Идем уже, только тихо!
Соловей первым выглянул за полог, кивнул Кларе и вылез наружу. Лекаршу на мгновение охватило сомнение: измотанный долгой лихорадкой разум пытался найти причины остаться, только бы не вылезать из тепла и темноты, а залезть обратно под одеяло и, наконец, спокойно поспать без всех этих бесконечных тревог, странностей, ссор и криков. Без кислотно-ярких снов, заставляющих переживать раз за разом одни и те же мучительные минуты. Это вполне стоило того, чтобы поверить, что хисагал все-таки довел себя до безумия, и несет полный бред.
— Ты идешь?
Соловей заглянул в палатку, и Клара поспешно поползла к выходу, не давая себе передумать. Хисагал крепко схватил её за локоть, помогая подняться — на рукаве рубахи остался темный, сырой отпечаток четырехпалой ладони. Его сильно перекосило набок от висевшей на плече тяжелой сумки, и он с с трудом удерживал в свободной руке взведенный арбалет. Соловей быстро оглядел лагерь, смерил подозрительным взглядом так и продолжавших сидеть у костра женщин и обеспокоенно оглянулся на пошатывающуюся Клару. Та вопросительно качнула головой, давясь кашлем и зажимая рот ладонью.
