Они мирно беседовали. Мы с Танюшкой, схватившись за руки, глазели издалека.
Спустя какое-то время они присели. Андрей сложил лилии у ее ног.
Мы опустились попами на ближайший бордюр. Над головой шелестела березка.
- Хорошо, что тенечек, - сказала Танюшка. – Что-то в Париже жара.
- Да, знойное выдалось лето, - согласилась я. – Вечером станет прохладнее.
Мы помолчали.
- Ась, а мы долго тут будем сидеть? Может, пойдем к этой стерве и предъявим ей все, что в душе накопилось?
- Уже не боишься?
- Боюсь, - призналась подруга. – Только надо же вытащить твоего Дивилина.
«Моего Дивилина».
- Нет, Танюш. Пусть он сам разбирается. Убивать его вроде бы не планируют.
Куда направиться, если душа в раздрае? На работу. В репетиционный зал. Класс я с утра пропустила, так что самое время привести себя в форму. Вечером снова спектакль.
Танюшка заявила, что беременным артисткам кордебалета изводить себя экзерсисом не обязательно, и отправилась восстанавливать душевное равновесие шоппингом. Витрины французских бутиков обещали ей полное взаимопонимание и поддержку.
Народ, как обычно, тусовался в буфете. Марик приглашающе помахал, Эдик задумчиво померцал очками. Я отказалась присоединиться к компании, сначала работа.
К сожалению, все залы оказались заняты: местная труппа готовила новую постановку. Надо было приходить на класс в зарезервированное Тигрычем время, теперь неизвестно, где бы приткнуться. В поисках свободного закутка забрела за кулисы. Пол нормальный, никого нет. Что ж, и не в таких условиях занималась. Уцепившись место станка за железные перилла винтовой лесенки, начала экзерсис.
Ребристые ступеньки маячили перед глазами. Ребристые – это чтобы не было скользко, покивала сама себе. Лесенкой пользовались осветители и рабочие сцены. Вот кто настоящие маги театра, это они создают нам миры!
Между батман фондю и батман фраппе остановилась перевести дух. Лесенка так и манила. Я задрала голову: вон на той перекладине сидела Мари!
Интересно, как выглядит сцена сверху?
Быстро сменив пуанты на мягкие тапочки, я оставила сумку под бутафорским кустом и шагнула вверх.
Лестница была хлипкой и узенькой. Виток за витком, она ввинчивала меня в потайные недра театра. В какой-то момент я остановилась: страшновато на высоте. Неужели осветители работают без страховки?!
Вот эта балка. Возле того софита сидела Мари. Нет, туда не пойду… Присела на скошенной к центру железной ступеньке.
Люблю недостижимое…
Перфекционист Дивилин. Зависимость от стремления жить за пределом возможностей.
Я говорю о нем или о себе?
Мы похожи зависимостью, но я не настолько талантлива.
Я отдаю балету все силы, физические и душевные, но всегда помню: это лишь временно. Лет через десять я стану кем-то другим: в тридцать пять мне предложат пенсию.
А может быть, жизнь изменится еще раньше, если в нее вдруг влетит ребенок… Даже ради балета не пожертвую желанием стать мамой.
Хорошо, что я никогда не была совершенством. Меньше пугает возможность почувствовать себя неумехой, начиная жизнь заново.
Андрей рожден танцевать, а болезнь лишает его призвания. Он вошел бы в историю хореографии! Что у него останется, если отнять балет? Можно стать педагогом… это не об Андрее. Лучшими педагогами становятся те, кто продвигался в профессии силой анализа, а не силой таланта. Как объяснить другому то, что для тебя естественно?
Балетмейстер. Андрей мог бы стать балетмейстером? Исполнитель и балетмейстер – разные грани таланта. Иногда они совпадают, чаще – нет.
Дивилин не сможет жить посредственным балетмейстером.
Дивилин не сможет жить посредственным...
«Андрюшенька, ты не забыл изюмчик?»
Я опять покраснела. Да, я хотела бы о нем заботиться! Защищать и поддерживать! Он будет лежать на диване и выть в потолок, а я прибегу с репетиции, положу ему в ротик изюмку и поставлю укольчик.
Он меня возненавидит.
А если мне тоже бросить театр? Чтобы не прибегать к нему с репетиций…
Андрею нужна другая любовь. Та, что заставит шагнуть за грань. И достичь невозможного - чего, быть может, нет.
Я снова пошла по железным ступенькам, ввинчиваясь куда-то, где никогда не была. Ступеньки подрагивали. Тоненькие.
Они привели меня на площадку, к выходу в коридор. Я пошла дальше и увидела еще одну лестницу. Обычную, хоть и довольно узкую. Очень пыльную. Вряд ли по ней кто-то ходит. Лестница оканчивалась тупиком: гибрид потолочного люка и двери, зависший по диагонали над головой. Наверняка закрыто.
Я все же к нему поднялась и подергала. Конечно, закрыто. Надавила изо всех сил… Люк поддался. И я оказалась на крыше. Ох, парижская богоматерь, какая же красота!
Аполлона, погоняющего лошадей, здесь не было. Никого здесь не было – ни муз, ни химер, ни грифонов. Ввысь вздымался бок зеленого купола, немного заржавленного. Окружала его невысокая балюстрада, не доходящая мне до пояса, оставляя перед куполом узкий проход. По которому я и двинулась.
Научусь летать, обязательно. Не магией театра – так с крылом парашюта. Вот вернусь с гастролей и выясню, где можно шагнуть в небо.
Ветер звал меня шальной радостью…
- Загораешь?
Эдик. Не заметила, когда он оказался рядом.
- Правильно, надо ловить солнышко. Разгар лета – а ты все еще бледная.
- Я Мирта, живу на кладбище, - отозвалась лениво.
- Ты Ася, и что-то совсем не живешь. Только работаешь.
Мы стояли на крыше театра и просто дышали Парижем.
- Смотри, - Эдик чуть тронул меня за плечо, поворачивая в сторону площади у центрального входа. Я не сразу сообразила, что он мне показывает, а потом вдруг увидела: голуби. Стая кружила над площадью, то взлетая, то опускаясь к земле. И отбрасывая в полуденном солнце четкие тени. Сверху это смотрелось странно: приближаясь к земле, голуби тени свои загораживали, и те переставали существовать; но когда птицы снова взлетали, казалось, что стая становится в два раза больше. От земли тени не отрывались, и стая вдруг становилась огромной – за счет расстояния между серыми и черными «птицами». А потом стая снова сжималась.
- Как красиво… Сможешь это нарисовать?
Эдик взял меня за руку:
- Пойдем.
- Куда?
- Гулять, - будто бы очевидно.
- Но я должна привести себя в форму перед спектаклем, - запротестовала я. Нельзя мне сейчас гулять.
- Когда ты последний раз просто лежала и грелась на солнышке?
- Даже не знаю…
- Лето, - назидательно произнес Эдик, будто этим все сказано.
И я пошла. За ним. Гулять. Сама себе удивляясь. Только успела натянуть шорты вместо репетиционных штанов и сандалии вместо тапочек. Мы брели переулками, не заглядывая в навигатор – просто куда глаза глядят, с единственным оговоренным условием: не вливаться в потоки туристов. Это было смешно: упомянутые «потоки» так и норовили нас подхватить за очередным поворотом и потащить в сторону какой-нибудь достопримечательности. Мы сопротивлялись течению, уходя подворотнями. Один раз перелезли через забор. И внезапно нашли тихий угол. Собор, спрятавшийся ото всех. Двери были открыты. Мы вошли.
Собор светился витражами.
Кое-где - зажженные свечи. И тишина.
Мы сидели.
Ни один человек не вошел, хотя сидели мы долго.
А потом мы снова шли переулками, и туристов здесь уже не было. Словно мы миновали портал.
На бордюре пристроился музыкант. У него в руках была флейта. Рядом стояла пластиковая коробочка, почти пустая – пара монет на донышке. «Придавил, чтобы не унесло ветром», - подумала я. Кто в этом пустынном углу кинет ему монету за то, что играет? Слушателей-то нет.
А он для слушателей и не играл: запустит в воздух обрывок мелодии – и провожает задумчивым взглядом. Эдик полез по карманам, отыскал какую-то мелочь. Музыкант философски кивнул.
- Кажется, он не ждал от нас денег.
Эдик пожал плечами:
- Всегда кладу что-нибудь уличным музыкантам, завелась у меня традиция.
Навстречу зазеленел парк, очень приветливо. Туристы в нем были, но в этот раз мы не стали сворачивать. Облюбовали полянку и легли на газоне. Смотрели в небо и сочиняли истории про облака.
Земля была теплой. Я вдыхала сладкий запах нагретой солнцем травы. Рядом с ухом покачивалась ромашка. Одна. Почему одна? Ромашки растут семейками. На ромашке гадала Жизель, об Альберте: любит? Не любит? Мне не нужно гадать, я знаю. Эдик – любит. Андрей – не любит.
Ради Андрея хочется всем пожертвовать. Эдик – дает. Тепло. С Андреем я вечно пыталась стать кем-то другим. Эдик – рисует меня. Всякой.
Удивительно: с Эдиком я могу быть… любой!
На глаза навернулись слезы.
- Лисёнок, ты что? – обеспокоился Эдик.
Не хочу я быть Совершенством! Я лишь маленький рыжий лисенок: простите ему непоседливость и прочие глупости, просто порадуйтесь тому, что он есть. Как я устала стараться быть сильной...
- Смотри, это ты! – улыбнулся вдруг Эдик, показывая очередное облако. Белое, легкое. Похожее на юбку-шопенку. Будто летит балерина.
А ведь Эдик не знает, что я летала. Я ему не рассказывала.
Это нечестно. Он обо мне заботится, а я о нем? Лишь хочу получать? Хитрый, коварный лисенок. Собака на сене. Нужно Эдика отпустить. Он примет предложение о работе, займется любимым делом. Уйдет из театра.
Сразу стало так пусто. Как же я буду - без Эдика?!
Я плохой человек. Ужасный.
Облако стало меняться. Уже и не балерина. Что-то уродливое, с дыркой внутри.
- Эдик, какая я?
Он ответил серьезно:
- Ты удивительная. Целеустремленная – и изменчивая. Сильная – и ранимая. Можешь быть ослепительной, но при этом всегда сомневаешься в себе. Ты талантливая и невероятно забавная, и не приспособлена к самым обычным, повседневным вещам. Добрая – но не замечаешь ничего вокруг, если сосредотачиваешься на деле. Смелая и решительная, но я вижу, что часто тебя нужно беречь от самой себя, потому что ты - свой самый жестокий мучитель. Ты заставляешь искриться мир. И делаешь меня лучше.
Ох, Эдик… Что это, как не признание в любви?
Я уткнулась ему в плечо.
- Эй! Ты и правда решила поплакать?
Я затрясла головой. Не решила. Оно само.
Он осторожно накрыл рукой мою голову. Запутал пальцы в кудряшках.
- Вот и правильно, вот и не надо. Маленький золотистый Лисенок. Самый храбрый Лисенок на свете.
- Асёнок, просыпайся, скоро спектакль.
Голос Эдика мягко раздвинул летающие перед глазами облака. Я и впрямь задремала – сморило после бессонной ночи, проведенной за созерцанием труб. Неловкости не было, будто это совершенно нормально: спать на газоне под защитой Эдика. Появилось какое-то новое чувство, я не могла его определить. Благодарность? Нет, это как раз привычно. Название не приходило, но чувство было хорошим.
До театра мы добрались быстро, просто спустившись в метро. Я сразу пошла к гримерке; Эдик, насвистывая, повернул в буфет. Открывая дверь, я улыбалась.
Улыбка исчезла, едва я переступила порог: возле трюмо с изящной небрежностью расположилась Мари. Даже саван на ней выглядел элегантно. Аристократка.
- Опять явилась без приглашения?
Черт, в этой одежде ей даже форточки не нужны – просочится, куда захочет и когда захочет.
- Неужели ты мне не рада? – наигранно удивилась Мари.
- Что с Андреем?
Призрак утратил игривость:
- Сразу к делу? А поговорить о погоде?
Я нахмурилась.
- Ладно, не морщи лобик. Он пока жив.
- Пока?! – я едва сдержалась, чтобы не запустить в нее сумкой. – Мари, вот зачем тебе убивать мужчин?
- В этом мое призвание.
- Выбери другое!
- Призвание не выбирают.
- Еще как выбирают. Ты о нем и не знала, пока я случайно не рассказала. Ты уверена, что творишь справедливость?
Мари тяжело вздохнула:
- Мир изменился. Его сложно понять, хотя эти дни я пыталась. Уже не только мужчины предают женщин до свадьбы, но и наоборот…
- А многие вообще без свадеб обходятся, - вставила я.
- Вот, вот! Сходятся, расходятся, находят других возлюбленных, и столько всего успевает произойти, пока дело до свадьбы хоть с кем-то дойдет! И обманом это никто не считает. Более того: мужчины играют свадьбы с мужчинами и обманывают мужчин…
- А женщины – женщин!
Мы одинаково покачали головами: куда катится мир…
- И кого убивать? – патетически вопросил призрак.
- Может быть, никого? – аккуратненько предложила я. Мари поскучнела. – Слушай, а как ты вообще дошла до жизни такой? Посмертной?
Мари зыркнула ледяными глазищами, подбородок начал движение вверх.
- Извини, понимаю, это тяжелая тема, виллисами просто так не становятся. Ты столетиями держишь в себе обиду. – Я и впрямь ей сочувствовала. – Не хотела бы поделиться? Может, выговоришься - и станет легче?
Подбородок остановился. Я отбросила дипломатию:
- Мари, тебя предал мужчина?
И тут призрак расплакался. Будто ледышки растаяли. Я протянула Мари салфетки, стоящие на трюмо. Она отмахнулась:
- Ах, оставь; нет сейчас силы духа еще и с салфетками управляться.
- О, конечно, - сконфузилась я. – Не думай о церемониях, чувствуй себя, как… мм…
Конец фразы я поспешно замяла. Вдруг опять выйдет неловкость.
История Мари дю Буа звучала печально. У нее был прекрасный возлюбленный – молодой дворянин, проживавший с ней по соседству. К сожалению, в конец обнищавший: отец-самодур разорил все семейство, младшую дочь сдал в монастырь, а сыну – возлюбленному Мари – ничего не оставалось, как отправиться на войну в надежде заслужить достойное положение. Вернулся он через год, узнав о кончине отца и получив в наследство его долги, требующие оплаты. Услышав от слуг о возвращении любимого, Мари потеряла голову, она не могла больше ждать! Вскочив на коня, юная дева помчалась к имению соседа, предвкушая долгожданную встречу. Когда она поднялась в дом, любимый был там. Он сжимал в объятиях девушку. Та орошала его грудь слезами, а он приговаривал: «Не плачь, милая, скоро мы будем вместе! Мы будем счастливы, как когда-то!» Мари спустилась с крыльца, снова вскочила на взмыленного коня, хлестнула его – и понеслась по лесу, не разбирая дороги. Это была куропатка: она вылетела неожиданно, конь шарахнулся в сторону. Мари упала…
- Ну как же так! – я тоже ревела. – Глупая куропатка…
- Коварная соблазнительница…
- Какой негодяй…
В общем, салфетки мне пригодились. Мари по-простому утирала глаза кулачком.
- Теперь ты понимаешь, почему я хочу отомстить? – спросил меня призрак.
- Наверно, мне тоже хотелось бы, - признала я честно. – Только – Мари, при чем тут Дровэ? И наш Херувимыч? Или кто-то другой из мужчин?
- Да вроде и не при чем, - признала Мари. Определенно, разговор по душам пошел призраку на пользу. – Возможно, не стоит мстить всем мужчинам…
- Ты абсолютно права!
- Но есть одно дело, которое я должна завершить. – ледяные глаза вновь недобро блеснули.
- Хочешь отыскать могилу возлюбленного и вызвать его на разговор? – предположила я.
- Нет, я узнала, что живы его потомки. Пока что живы, - значительно добавила Мари.
Мне не понравилось, как это прозвучало. Не оправдываю того дворянчика, но потомки-то не виноваты в произошедшей трагедии!
- Мари, три века прошло, как можно быть уверенной, кто сейчас чей потомок?
- Я его видела. У вас очень плохое произношение, я не сразу разобрала имя.
- О чем ты?!
- Ты хотела спросить – «о ком», - педантично поправила Мирта. – Андрэ де Вилль.
- Андрей?! Дивилин?!
- Вот, опять. Тебе надо поработать над языком, - поморщился призрак. – То-то я удивлялась, почему меня к нему тянет. Хорошо, что явился на кладбище, там мое место силы. Разглядела всю его родословную.
Спустя какое-то время они присели. Андрей сложил лилии у ее ног.
Мы опустились попами на ближайший бордюр. Над головой шелестела березка.
- Хорошо, что тенечек, - сказала Танюшка. – Что-то в Париже жара.
- Да, знойное выдалось лето, - согласилась я. – Вечером станет прохладнее.
Мы помолчали.
- Ась, а мы долго тут будем сидеть? Может, пойдем к этой стерве и предъявим ей все, что в душе накопилось?
- Уже не боишься?
- Боюсь, - призналась подруга. – Только надо же вытащить твоего Дивилина.
«Моего Дивилина».
- Нет, Танюш. Пусть он сам разбирается. Убивать его вроде бы не планируют.
Глава 35, в которой летают голуби
Куда направиться, если душа в раздрае? На работу. В репетиционный зал. Класс я с утра пропустила, так что самое время привести себя в форму. Вечером снова спектакль.
Танюшка заявила, что беременным артисткам кордебалета изводить себя экзерсисом не обязательно, и отправилась восстанавливать душевное равновесие шоппингом. Витрины французских бутиков обещали ей полное взаимопонимание и поддержку.
Народ, как обычно, тусовался в буфете. Марик приглашающе помахал, Эдик задумчиво померцал очками. Я отказалась присоединиться к компании, сначала работа.
К сожалению, все залы оказались заняты: местная труппа готовила новую постановку. Надо было приходить на класс в зарезервированное Тигрычем время, теперь неизвестно, где бы приткнуться. В поисках свободного закутка забрела за кулисы. Пол нормальный, никого нет. Что ж, и не в таких условиях занималась. Уцепившись место станка за железные перилла винтовой лесенки, начала экзерсис.
Ребристые ступеньки маячили перед глазами. Ребристые – это чтобы не было скользко, покивала сама себе. Лесенкой пользовались осветители и рабочие сцены. Вот кто настоящие маги театра, это они создают нам миры!
Между батман фондю и батман фраппе остановилась перевести дух. Лесенка так и манила. Я задрала голову: вон на той перекладине сидела Мари!
Интересно, как выглядит сцена сверху?
Быстро сменив пуанты на мягкие тапочки, я оставила сумку под бутафорским кустом и шагнула вверх.
Лестница была хлипкой и узенькой. Виток за витком, она ввинчивала меня в потайные недра театра. В какой-то момент я остановилась: страшновато на высоте. Неужели осветители работают без страховки?!
Вот эта балка. Возле того софита сидела Мари. Нет, туда не пойду… Присела на скошенной к центру железной ступеньке.
Люблю недостижимое…
Перфекционист Дивилин. Зависимость от стремления жить за пределом возможностей.
Я говорю о нем или о себе?
Мы похожи зависимостью, но я не настолько талантлива.
Я отдаю балету все силы, физические и душевные, но всегда помню: это лишь временно. Лет через десять я стану кем-то другим: в тридцать пять мне предложат пенсию.
А может быть, жизнь изменится еще раньше, если в нее вдруг влетит ребенок… Даже ради балета не пожертвую желанием стать мамой.
Хорошо, что я никогда не была совершенством. Меньше пугает возможность почувствовать себя неумехой, начиная жизнь заново.
Андрей рожден танцевать, а болезнь лишает его призвания. Он вошел бы в историю хореографии! Что у него останется, если отнять балет? Можно стать педагогом… это не об Андрее. Лучшими педагогами становятся те, кто продвигался в профессии силой анализа, а не силой таланта. Как объяснить другому то, что для тебя естественно?
Балетмейстер. Андрей мог бы стать балетмейстером? Исполнитель и балетмейстер – разные грани таланта. Иногда они совпадают, чаще – нет.
Дивилин не сможет жить посредственным балетмейстером.
Дивилин не сможет жить посредственным...
«Андрюшенька, ты не забыл изюмчик?»
Я опять покраснела. Да, я хотела бы о нем заботиться! Защищать и поддерживать! Он будет лежать на диване и выть в потолок, а я прибегу с репетиции, положу ему в ротик изюмку и поставлю укольчик.
Он меня возненавидит.
А если мне тоже бросить театр? Чтобы не прибегать к нему с репетиций…
Андрею нужна другая любовь. Та, что заставит шагнуть за грань. И достичь невозможного - чего, быть может, нет.
Я снова пошла по железным ступенькам, ввинчиваясь куда-то, где никогда не была. Ступеньки подрагивали. Тоненькие.
Они привели меня на площадку, к выходу в коридор. Я пошла дальше и увидела еще одну лестницу. Обычную, хоть и довольно узкую. Очень пыльную. Вряд ли по ней кто-то ходит. Лестница оканчивалась тупиком: гибрид потолочного люка и двери, зависший по диагонали над головой. Наверняка закрыто.
Я все же к нему поднялась и подергала. Конечно, закрыто. Надавила изо всех сил… Люк поддался. И я оказалась на крыше. Ох, парижская богоматерь, какая же красота!
Аполлона, погоняющего лошадей, здесь не было. Никого здесь не было – ни муз, ни химер, ни грифонов. Ввысь вздымался бок зеленого купола, немного заржавленного. Окружала его невысокая балюстрада, не доходящая мне до пояса, оставляя перед куполом узкий проход. По которому я и двинулась.
Научусь летать, обязательно. Не магией театра – так с крылом парашюта. Вот вернусь с гастролей и выясню, где можно шагнуть в небо.
Ветер звал меня шальной радостью…
- Загораешь?
Эдик. Не заметила, когда он оказался рядом.
- Правильно, надо ловить солнышко. Разгар лета – а ты все еще бледная.
- Я Мирта, живу на кладбище, - отозвалась лениво.
- Ты Ася, и что-то совсем не живешь. Только работаешь.
Мы стояли на крыше театра и просто дышали Парижем.
- Смотри, - Эдик чуть тронул меня за плечо, поворачивая в сторону площади у центрального входа. Я не сразу сообразила, что он мне показывает, а потом вдруг увидела: голуби. Стая кружила над площадью, то взлетая, то опускаясь к земле. И отбрасывая в полуденном солнце четкие тени. Сверху это смотрелось странно: приближаясь к земле, голуби тени свои загораживали, и те переставали существовать; но когда птицы снова взлетали, казалось, что стая становится в два раза больше. От земли тени не отрывались, и стая вдруг становилась огромной – за счет расстояния между серыми и черными «птицами». А потом стая снова сжималась.
- Как красиво… Сможешь это нарисовать?
Эдик взял меня за руку:
- Пойдем.
- Куда?
- Гулять, - будто бы очевидно.
- Но я должна привести себя в форму перед спектаклем, - запротестовала я. Нельзя мне сейчас гулять.
- Когда ты последний раз просто лежала и грелась на солнышке?
- Даже не знаю…
- Лето, - назидательно произнес Эдик, будто этим все сказано.
И я пошла. За ним. Гулять. Сама себе удивляясь. Только успела натянуть шорты вместо репетиционных штанов и сандалии вместо тапочек. Мы брели переулками, не заглядывая в навигатор – просто куда глаза глядят, с единственным оговоренным условием: не вливаться в потоки туристов. Это было смешно: упомянутые «потоки» так и норовили нас подхватить за очередным поворотом и потащить в сторону какой-нибудь достопримечательности. Мы сопротивлялись течению, уходя подворотнями. Один раз перелезли через забор. И внезапно нашли тихий угол. Собор, спрятавшийся ото всех. Двери были открыты. Мы вошли.
Собор светился витражами.
Кое-где - зажженные свечи. И тишина.
Мы сидели.
Ни один человек не вошел, хотя сидели мы долго.
А потом мы снова шли переулками, и туристов здесь уже не было. Словно мы миновали портал.
На бордюре пристроился музыкант. У него в руках была флейта. Рядом стояла пластиковая коробочка, почти пустая – пара монет на донышке. «Придавил, чтобы не унесло ветром», - подумала я. Кто в этом пустынном углу кинет ему монету за то, что играет? Слушателей-то нет.
А он для слушателей и не играл: запустит в воздух обрывок мелодии – и провожает задумчивым взглядом. Эдик полез по карманам, отыскал какую-то мелочь. Музыкант философски кивнул.
- Кажется, он не ждал от нас денег.
Эдик пожал плечами:
- Всегда кладу что-нибудь уличным музыкантам, завелась у меня традиция.
Навстречу зазеленел парк, очень приветливо. Туристы в нем были, но в этот раз мы не стали сворачивать. Облюбовали полянку и легли на газоне. Смотрели в небо и сочиняли истории про облака.
Земля была теплой. Я вдыхала сладкий запах нагретой солнцем травы. Рядом с ухом покачивалась ромашка. Одна. Почему одна? Ромашки растут семейками. На ромашке гадала Жизель, об Альберте: любит? Не любит? Мне не нужно гадать, я знаю. Эдик – любит. Андрей – не любит.
Ради Андрея хочется всем пожертвовать. Эдик – дает. Тепло. С Андреем я вечно пыталась стать кем-то другим. Эдик – рисует меня. Всякой.
Удивительно: с Эдиком я могу быть… любой!
На глаза навернулись слезы.
- Лисёнок, ты что? – обеспокоился Эдик.
Не хочу я быть Совершенством! Я лишь маленький рыжий лисенок: простите ему непоседливость и прочие глупости, просто порадуйтесь тому, что он есть. Как я устала стараться быть сильной...
- Смотри, это ты! – улыбнулся вдруг Эдик, показывая очередное облако. Белое, легкое. Похожее на юбку-шопенку. Будто летит балерина.
А ведь Эдик не знает, что я летала. Я ему не рассказывала.
Это нечестно. Он обо мне заботится, а я о нем? Лишь хочу получать? Хитрый, коварный лисенок. Собака на сене. Нужно Эдика отпустить. Он примет предложение о работе, займется любимым делом. Уйдет из театра.
Сразу стало так пусто. Как же я буду - без Эдика?!
Я плохой человек. Ужасный.
Облако стало меняться. Уже и не балерина. Что-то уродливое, с дыркой внутри.
- Эдик, какая я?
Он ответил серьезно:
- Ты удивительная. Целеустремленная – и изменчивая. Сильная – и ранимая. Можешь быть ослепительной, но при этом всегда сомневаешься в себе. Ты талантливая и невероятно забавная, и не приспособлена к самым обычным, повседневным вещам. Добрая – но не замечаешь ничего вокруг, если сосредотачиваешься на деле. Смелая и решительная, но я вижу, что часто тебя нужно беречь от самой себя, потому что ты - свой самый жестокий мучитель. Ты заставляешь искриться мир. И делаешь меня лучше.
Ох, Эдик… Что это, как не признание в любви?
Я уткнулась ему в плечо.
- Эй! Ты и правда решила поплакать?
Я затрясла головой. Не решила. Оно само.
Он осторожно накрыл рукой мою голову. Запутал пальцы в кудряшках.
- Вот и правильно, вот и не надо. Маленький золотистый Лисенок. Самый храбрый Лисенок на свете.
Глава 36. Разговор по душам
- Асёнок, просыпайся, скоро спектакль.
Голос Эдика мягко раздвинул летающие перед глазами облака. Я и впрямь задремала – сморило после бессонной ночи, проведенной за созерцанием труб. Неловкости не было, будто это совершенно нормально: спать на газоне под защитой Эдика. Появилось какое-то новое чувство, я не могла его определить. Благодарность? Нет, это как раз привычно. Название не приходило, но чувство было хорошим.
До театра мы добрались быстро, просто спустившись в метро. Я сразу пошла к гримерке; Эдик, насвистывая, повернул в буфет. Открывая дверь, я улыбалась.
Улыбка исчезла, едва я переступила порог: возле трюмо с изящной небрежностью расположилась Мари. Даже саван на ней выглядел элегантно. Аристократка.
- Опять явилась без приглашения?
Черт, в этой одежде ей даже форточки не нужны – просочится, куда захочет и когда захочет.
- Неужели ты мне не рада? – наигранно удивилась Мари.
- Что с Андреем?
Призрак утратил игривость:
- Сразу к делу? А поговорить о погоде?
Я нахмурилась.
- Ладно, не морщи лобик. Он пока жив.
- Пока?! – я едва сдержалась, чтобы не запустить в нее сумкой. – Мари, вот зачем тебе убивать мужчин?
- В этом мое призвание.
- Выбери другое!
- Призвание не выбирают.
- Еще как выбирают. Ты о нем и не знала, пока я случайно не рассказала. Ты уверена, что творишь справедливость?
Мари тяжело вздохнула:
- Мир изменился. Его сложно понять, хотя эти дни я пыталась. Уже не только мужчины предают женщин до свадьбы, но и наоборот…
- А многие вообще без свадеб обходятся, - вставила я.
- Вот, вот! Сходятся, расходятся, находят других возлюбленных, и столько всего успевает произойти, пока дело до свадьбы хоть с кем-то дойдет! И обманом это никто не считает. Более того: мужчины играют свадьбы с мужчинами и обманывают мужчин…
- А женщины – женщин!
Мы одинаково покачали головами: куда катится мир…
- И кого убивать? – патетически вопросил призрак.
- Может быть, никого? – аккуратненько предложила я. Мари поскучнела. – Слушай, а как ты вообще дошла до жизни такой? Посмертной?
Мари зыркнула ледяными глазищами, подбородок начал движение вверх.
- Извини, понимаю, это тяжелая тема, виллисами просто так не становятся. Ты столетиями держишь в себе обиду. – Я и впрямь ей сочувствовала. – Не хотела бы поделиться? Может, выговоришься - и станет легче?
Подбородок остановился. Я отбросила дипломатию:
- Мари, тебя предал мужчина?
И тут призрак расплакался. Будто ледышки растаяли. Я протянула Мари салфетки, стоящие на трюмо. Она отмахнулась:
- Ах, оставь; нет сейчас силы духа еще и с салфетками управляться.
- О, конечно, - сконфузилась я. – Не думай о церемониях, чувствуй себя, как… мм…
Конец фразы я поспешно замяла. Вдруг опять выйдет неловкость.
История Мари дю Буа звучала печально. У нее был прекрасный возлюбленный – молодой дворянин, проживавший с ней по соседству. К сожалению, в конец обнищавший: отец-самодур разорил все семейство, младшую дочь сдал в монастырь, а сыну – возлюбленному Мари – ничего не оставалось, как отправиться на войну в надежде заслужить достойное положение. Вернулся он через год, узнав о кончине отца и получив в наследство его долги, требующие оплаты. Услышав от слуг о возвращении любимого, Мари потеряла голову, она не могла больше ждать! Вскочив на коня, юная дева помчалась к имению соседа, предвкушая долгожданную встречу. Когда она поднялась в дом, любимый был там. Он сжимал в объятиях девушку. Та орошала его грудь слезами, а он приговаривал: «Не плачь, милая, скоро мы будем вместе! Мы будем счастливы, как когда-то!» Мари спустилась с крыльца, снова вскочила на взмыленного коня, хлестнула его – и понеслась по лесу, не разбирая дороги. Это была куропатка: она вылетела неожиданно, конь шарахнулся в сторону. Мари упала…
- Ну как же так! – я тоже ревела. – Глупая куропатка…
- Коварная соблазнительница…
- Какой негодяй…
В общем, салфетки мне пригодились. Мари по-простому утирала глаза кулачком.
- Теперь ты понимаешь, почему я хочу отомстить? – спросил меня призрак.
- Наверно, мне тоже хотелось бы, - признала я честно. – Только – Мари, при чем тут Дровэ? И наш Херувимыч? Или кто-то другой из мужчин?
- Да вроде и не при чем, - признала Мари. Определенно, разговор по душам пошел призраку на пользу. – Возможно, не стоит мстить всем мужчинам…
- Ты абсолютно права!
- Но есть одно дело, которое я должна завершить. – ледяные глаза вновь недобро блеснули.
- Хочешь отыскать могилу возлюбленного и вызвать его на разговор? – предположила я.
- Нет, я узнала, что живы его потомки. Пока что живы, - значительно добавила Мари.
Мне не понравилось, как это прозвучало. Не оправдываю того дворянчика, но потомки-то не виноваты в произошедшей трагедии!
- Мари, три века прошло, как можно быть уверенной, кто сейчас чей потомок?
- Я его видела. У вас очень плохое произношение, я не сразу разобрала имя.
- О чем ты?!
- Ты хотела спросить – «о ком», - педантично поправила Мирта. – Андрэ де Вилль.
- Андрей?! Дивилин?!
- Вот, опять. Тебе надо поработать над языком, - поморщился призрак. – То-то я удивлялась, почему меня к нему тянет. Хорошо, что явился на кладбище, там мое место силы. Разглядела всю его родословную.
