Радуня глаза прикрыла, спрятала пылающее личико на плече Леды:
– Добрый он, Михей! Я ему на матушку нажалобилась, дескать, забрала у меня твой подарок – «медвежаток» на нитке, а он обещал, что новые игрушки мне принесет. Даже еще во много раз лучше прежних.
Леда вздохнула, оглаживая растрепанную девичью головку:
– Не надо бы тебе с ним знаться. Ни к чему… тебе-то. Пусть хороший и добрый, а в женихи все же не годится. Старше намного, в лесу живет один и еще...
– И что же с того, что старше, да без ноги? - обиженно встрепенулась Радуня. - Я пока замуж за него не собираюсь, просто видеть хочу и говорить. Голос у него славный. Глаза ласковые, но больно печальные. Худо ему одному-то, я же знаю. Он сюда идти не желал, вроде как людей опасается, а сам со мной расставался тяжело, словно и не хотел отпускать.
– Чего же тут не понятного? Ты молоденькая, хорошенькая, а он взрослый мужчина. И зачем вам дружить, тебе другого жениха найдут, не из леса.
Тут Радуня села столбиком на постельке, процедила сквозь сжатые губы:
– Вот и дядя сказал, что ты Радсею не пара, так разве и его надобно слушать? А ведь Годар тут надо всеми стоит. Захочет, воспретит вам жениться вовсе!
– Значит, быть посему!
Леда тоже выпуталась из покрывал, разметала по плечам косу, которую перед сном кое-как собирала. Недобро начинается утро, каков-то будет день впереди. Пора одеваться да выходить из горенки своей, не весь же век теперь в прятки со Змеем играть. Радуня уже виновато глядела, а потом стиснула подруге ладонь и скрылась за дверьми. Леда подождала еще недолгое время и спустилась по лесенке вниз, к общему столу.
* * *
Годар один сидел на широкой лавке, а на половике перед ним находился здоровущий короб, обитый железом по углам. Неужто с гостинцами? Так и есть, Арлета уже примеряла на плечи цветастую шаль, Радсей разбирал на столе ножи, Радуня в пригоршнях держала связки бус и серег. Не удержалась, кликнула подругу похвастаться:
– Смотри, сколь мне дядюшка добра надарил! И в кошеле еще много каменьев осталось, браслеты и перстни, пойдем с тобой выбирать.
Леда вежливо поклонилась, подсела ближе к Радсею, ловя его улыбку, о Радуне же подумала про себя:
«Тебе-то подарил, а вот снял с кого, интересно знать? В военных походах, статься, князья не в бирюльки играют, чьих-то детей сиротят, молодушек обижают, не с мясом ли эти серьги из девичьих ушей вырваны…»
Бросила тайком пытливый взгляд на Старшего, и правда, есть что-то в лице его - не наше, не славянское. Видится примесь чужой, иноземной крови, а может, это от его особых «змеиных» талантов? Задумалась Леда о том и очнулась тогда лишь, когда поняла, что в ответ и Годар смотрит на нее внимательно. Ровно только увидел и понять хочет, что за пташка такая в сети его попалась. А потом вдруг прямо к ней обратился:
– Чего смурная сидишь, как на поминках? Иди ближе, может, впрямь, себе какой гостинец подберешь.
А сам-то щедро рассыпал по столу из другого кожаного мешка разные девичьи заманухи: кольца височные да гривны, ожерелья да бусы, бляшки серебряные и золотые, створчатые и плетеные браслеты, тонкие обручи, голову украшать, зеркальца, гребни, перстни - ох, глаза разбежались…
– Иди, иди, брат ласков нынче, - шепнул Радсей, ободряя.
«А я вовсе и не страшусь! Подумаешь, Змеем он в небесах летает, а здесь-то, на земле – простой человек. Михей и то его больше на вид».
Сама себя подбодрив, Леда встала напротив Годара, разгребла неспешно дорогие товары на столе. Одна подвеска сразу взгляд притянула – на тонкой витой цепочке круглый гладкий диск, на монетку похожий. С одной стороны – солнышко выбито, а с оборота, кажись, и сама луна.
– Это возьму! День и ночь. Свет и темень. Как вся наша жизнь.
– Разве только это? Побрякушка пустая… Еще бери!
– Благодарствую! Сыта вашей добротой.
И сама не поняла, как такие слова с языка скользнули. А назад уже не воротишь. Холодея душой, Леда в упор на князя смотрела, с вызовом даже. Ишь, думает, подарил украшений, так она забудет, как вчера ведьмой обозвал. Годар недобро глаза сузил, улыбнулся криво уголком рта.
«Что о себе возомнила, приблудная! Ей ли носом воротить…»
А вслух иное ответил:
– Конечно, сыта… На всем готовом живешь, и в лесу вчера волки не съели, на мягкой постельке спать улеглась, а не в камышах.
Леда вспыхнула, подвеску в кулаке зажала, уж не кинуть ли обратно на стол. Нет, нельзя, совсем тогда разозлится хозяин. А ведь правда его, - из чащобы вывел, подарки выбрать велел, может, погорячился вчера с дороги.
То-то сегодня на мировую идет, разве же Леда против? Только сил нет на него даже смотреть, ей-Богу, жутко становится. Вроде сегодня и выбрит чисто, и рисунки его за одеждой скрыты, а мороз по спине от одного вида, недаром все перед ним робеют. Такой он – Змей из рода Горыни!
А Годар тщетно пытался вызвать в душе вчерашнюю злобу к Лунной избраннице. И чего было кидаться на девчонку с попреками, разве ж виновата она? Знать, поди, не знает о своем предназначении, и некому ей раскрыть. Сам он, конечно, о том смолчит. И хорошо, что за брата пойдет, потому всегда рядом будет. Станет князь издали ей любоваться, может, и того ему хватит. А если нет… А все ж пересилить себя придется.
И что такого особенного в ней, отчего волнуется душа и рокочет кровь? Вроде и не очень уж молода, на прочих девиц похожа - тонка станом, светла лицом, а стоит увидеть ее и других нет более. Никого. Ни единой. Одна на всем свете такая. Словно нарочно для него расцвела, да только не ему владеть. Велика власть Луны над змеиным сердцем, а хочет Годар ее побороть. Чтобы саму желанную не печалить после.
Вот и сейчас, смотрит Годар на девушку строго, глаз отвести не может от темного локона, что вдоль щеки вьется, крохотное родимое пятнышко не скрывая. И она не отводит синих очей, а в них и тревога, и удивление, и робость. Нет, нельзя показать, как дорога Змею становится братова невестушка, пусть лучше боится, да избегает, самому легче станет дышать.
На дворе шум: мужские басовитые голоса, звонкий девичий смех да слезливые бабские причитанья. Еще на ранней зорьке вернулись в Гнездовье храбрые ратники, которых Князь всего на день опередил. С родными видаются, делят по чести принесенное добро, расходятся по своим дворам. Арлета тихо к Леде подошла, тронула за плечо:
– Чего застыла-то? В людскую сходи, вели здесь стол накрывать, да скажи, чтобы расторопней!
Досадуя на свое смущение, поспешила Леда выполнять поручение Хозяйки. Давно уж кипела работа в просторной княжеской кухне, загодя были готовы морсы ягодные со смородиной и малиной, винные наливки - анисовые и рябиновые, да разные виды кваса – на мяте и тмине лучше всего, пухло сквашенное тесто в огромных бадьях, вымешивался творог для начинки в сдобные пироги.
Еще не поспело жаркое и рыба, а кухарята уже занимались взварами, то бишь соусами, как смекнула Леда. Готовили их из овощей, ягод, особенно кисловатых, а также из пряных трав и корений, добавляли укроп, любисток и мяту, а также лук и чеснок в изобилии.
Леда в стороне не осталась, взялась помогать – нарезать салаты, вслух вспоминая старые наши присказки-поговорки:
«Стоит в поле бык печеный, в одном боку нож точеный, а в другом – чеснок толченый».
Главным кухарем здесь был мужчина, которого бы Леда тоже за русского не приняла. Уж больно ликом черен, глазами раскос да скулами высок. Звали его Абрим. И прежде он девушку не обижал - еще с первых дней, когда Леда тоже на правах служаночки здесь обитала. А теперь с будущей княгиней даже чаще стал разговор вести, кулинарные секреты запросто раскрывал.
Потихоньку выяснила Леда, что старший Князь очень любит распаренную овсяную кашу, обильно сдобренную сливочным или конопляным маслом, а также суп-ботвинью со щавелем. Ну, и кулебяку, конечно, расстегаи и медовуху. А вот редькой брезгует и дичь не жалует сильно, зато уважает соленые грибочки и губы.
Про «губы» Леда удивилась сперва, а потом уже чернавушка ей разъяснила, что грибами-горбами здесь называют грибы вроде маслят, подосиновиков и белых, а вот те, что с пластинкам по низу шляпки – грузди, рыжики, да лисички – это и есть для местных самые настоящие "губы".
Оконца-волокуши раскрыты навзничь, духмяный жар в кухне стоит, томятся в печи кисели, остывает на шестке жженка для медового сбитня. Славный будет пир в обед, а пока надо отнести на длинный дубовый стол, покрытый браной скатерткой горячий супец да "пуховую" кашу, - вдоволь господ дорогих попотчевать.
Возвращаться в общие покои Леда не схотела, итак всякой всячины напробовалась - от вчерашнего калача до моченых ягод. Может, и не хватится ее Радсей, утром бывало и порознь трапезничали. Она выскользнула из кухни прогуляться во двор, а там у ближайшей избы ненароком повстречала Милану.
Рядом с красавицей, чуть приобняв ее за плечи, стоял видный молодой парень. Сразу ясно - жених. На Леду удивленно глянул, а Милана фыркнула и далее его повела, знать на ближайший лужок для укромной беседы. И Леда скоренько захотела вернуться в терем, уж больно много теперь чужого люда вокруг находилось.
Девиц незнакомых из поселка набежала целая туча, щебечут словно пичуги, поглядывают на дружинных. Коробейники какие-то откуда ни возьмись - разные товары предлагают: бусы да мониста, свистульки раскрашенные из глины и дерева, посуду с фигурной чеканкой, разноцветные платки опять же, а мимо княжеского двора мужчины бородатые, осанистые прохаживаются, вроде что-то меняют и громко торгуются. Одно слово, закипела жизнь в Гнездовье, прибавилось народишку разом.
Радуня встретила подругу на крыльце, обняла за шею:
– Куда ж ты пропала? Спрашивал дядюшка о тебе…
«Это который же из двоих, интересно», - усмехнулась про себя Леда, и только перешагнула порожек, как увидела Старшего князя. Вперед к ней прошел, наклонился низко, едва ли не в ухо шепнул:
– Чтобы впредь со всеми за столом ела. Бегать от меня станешь – накажу! Не посмотрю, что в невестки метишь.
Глянул снова куда-то чуть поверх головы, стиснул пальцами плечо, отводя с дороги. А Радунюшку и вовсе двумя руками ухватил и подкинул к небу, аж завизжала племянница от восторга. Смотрела Леды на их забавы, закусив губу до острой боли, чтобы заглушить тоску.
«И вот как подойти к такому, как попроситься в Долину… Нет, даже разговор боязно заводить, может, Радсей сам его после убедит мне помочь. Может, только ради брата согласится Змей выполнить мою просьбу…»
* * *
Многоголосо и суетно потекли теперь летние дни. Близился август, а там не за горами и провожать молодого Князюшку в последний поход, прочь от Белого дня в Царство Ночи. Никто в Гнездовье о том и не вспоминал, будто сговорились. Сам же Радсей, если порой и одолевала кручина, грусти своей на людях не показывал. А только и дела все забросил, о чем ни от кого не слыхал попрека. Годар и охоты устраивал, и на торжки ездил, местных старшин и воевод навещал, следил за порядком в своих землях.
Младший же завсегда оставался дома, подолгу на завалинке у терема сидел, играл на своей дудочке, чужие сердца тешил, а что до своего… Верно и сам понимал, что недолго осталось, будто бы и не хозяин уже в хоромах своих, а пришлый гость. А значит, пора и честь знать, не зря дальняя дорога заказана.
Леда как могла старалась печаль друга развеять, иной раз просто рядышком сидела, голову приклоняла к плечу, а то и вовсе расчесывала гребнем русые кудри Радсея, напевала любимые песни, притом все веселые вспоминать старалась:
– "Обернуться бы лентой в чужих волосах, плыть к тебе до рассвета, не ведая страх, шелком в руки родные опуститься легко, вспоминай мое имя, прикасайся рукой…" (с)
На ее мелодичный глубокий голос быстро народ сходился: Арлета с вышиваньем на креслице резное во дворе усаживалась, Радунюшка пристраивалась у колен, бросив на песок под ноги старенькую «тропинку». Даже Годар задерживался у столба, подпиравшего навес над крыльцом, долго порой стоял, будто бы тоже слушал.
Леда старалась в его сторону не смотреть. Ни к чему, и без того знает, что не рад ей Старший в своем «гнезде». И вроде бы Князь теперь с выбором брата смирился, слова дурного больше про Леду не сказывал, обычно мимо проходил, даже не замечая. Словно не девушка перед ним, а пустое место.
И Леда в свою очередь старалась под руку ему не попадать, странное смущение охватывало вблизи Змея, а пристало ли ей тут робеть? Люди по старинке живут, на быках землю пашут, траву косят вручную, серпы для пшеницы готовят в кузнице. На зиму начата заготовка дров, к тому ж рубят вековой лес на избы.
Растет Гнездовье, вот по осени свадьбы начнутся, надобно старших сыновей отселять на отдельное житье, пришел черед молодым снохам шею гнуть в мужнином доме. Леде-то хорошо, с Арлетой у нее мир да лад, хоть и бранит порой неумехой за неловкое рукоделье, а случается и похвала. Все больше за добрые сказки и занятные песни.
Раз в прохладный ненастный день собрались все в общих покоях, со стола уж давно было убрано, но что-то не хотелось расходиться по своим комнатушкам в грозу. Арлета сама Радуню и пару дочерних подружек мудреной вышивке обучала, потому как большой мастерицей была. Вся одежда братьев ее любящими руками расшивалась. А вот Леда сейчас от занятий отлынивала, сидела на скамье у печи, держала на коленях голову жениха, отдыхавшего подле нее на волчьей шкуре.
Радсей и впрямь будто задремал, прикрыл светлые очи, улыбался мимолетному сновиденью. Рассеянно Леда его кудри перебирала, посматривала порой на дальний угол у окна. Там за столом Годар восседал. Сложил перед собой тяжелые руки, опять хмурил брови, думал о чем-то своем под гулкие громовые раскаты.
– Спела бы нам чего, Ледушка, - вдруг Радуня попросила, отрываясь от своего полотна, - или сказочку рассказала какую…
– Ты уж давно все мои истории знаешь, чем и удивить-то тебя?
– А про Змея спой! Дядя еще не слыхивал, здесь таких складных басенок и не знают.
Леда усмехнулась, ниже голову опуская.
«Придумала тоже – про Змея… А если не понравится ему моя песня, тогда что? Может, ему вовсе не любо, когда поминают таких созданий в сказках. О Трехголовом ведь мне никто кроме тебя не говорил, Арлету спрашивала – отмахнулась, даже осердилась. А тут ведь сам…»
– Спой про Крылатого…. – разомкнул губы Радсей, глаза его тоже приоткрылись, обожгли болью, что прежде в глубине где-то таилась.
Леда голову подняла в смятеньи, а тут и Годар повернулся к ней:
– Ждешь, верно, пока я попрошу? Изволь, хотел бы тебя послушать.
– Что же, спою, мне не трудно. Только песня не очень веселая, потом не ругай.
Леда помолчала немного, собираясь с духом и начала…
В горнице большой стало тихо, только чуть потрескивал огонь в печи, догорая, да стучали по жестяному желобу дождевые капли, собираясь в струи, чтобы утечь книзу, наполнить бочку перед крыльцом.
Понемногу Леда справилась со своим смущеньем, отвлеклась от безмолвных слушателей, поймала знакомый ритм. Голос ее теперь звучал сильнее, чем в первых строках, сама душа пела в Леде, наружу рвалась, словно кому-то близкому навстречу… Близкому, а не узнанному до сих пор.
– …Только девушки видеть луну
Выходили походкою статной, —
Он подхватывал быстро одну,
И взмывал, и стремился обратно.
– Добрый он, Михей! Я ему на матушку нажалобилась, дескать, забрала у меня твой подарок – «медвежаток» на нитке, а он обещал, что новые игрушки мне принесет. Даже еще во много раз лучше прежних.
Леда вздохнула, оглаживая растрепанную девичью головку:
– Не надо бы тебе с ним знаться. Ни к чему… тебе-то. Пусть хороший и добрый, а в женихи все же не годится. Старше намного, в лесу живет один и еще...
– И что же с того, что старше, да без ноги? - обиженно встрепенулась Радуня. - Я пока замуж за него не собираюсь, просто видеть хочу и говорить. Голос у него славный. Глаза ласковые, но больно печальные. Худо ему одному-то, я же знаю. Он сюда идти не желал, вроде как людей опасается, а сам со мной расставался тяжело, словно и не хотел отпускать.
– Чего же тут не понятного? Ты молоденькая, хорошенькая, а он взрослый мужчина. И зачем вам дружить, тебе другого жениха найдут, не из леса.
Тут Радуня села столбиком на постельке, процедила сквозь сжатые губы:
– Вот и дядя сказал, что ты Радсею не пара, так разве и его надобно слушать? А ведь Годар тут надо всеми стоит. Захочет, воспретит вам жениться вовсе!
– Значит, быть посему!
Леда тоже выпуталась из покрывал, разметала по плечам косу, которую перед сном кое-как собирала. Недобро начинается утро, каков-то будет день впереди. Пора одеваться да выходить из горенки своей, не весь же век теперь в прятки со Змеем играть. Радуня уже виновато глядела, а потом стиснула подруге ладонь и скрылась за дверьми. Леда подождала еще недолгое время и спустилась по лесенке вниз, к общему столу.
* * *
Годар один сидел на широкой лавке, а на половике перед ним находился здоровущий короб, обитый железом по углам. Неужто с гостинцами? Так и есть, Арлета уже примеряла на плечи цветастую шаль, Радсей разбирал на столе ножи, Радуня в пригоршнях держала связки бус и серег. Не удержалась, кликнула подругу похвастаться:
– Смотри, сколь мне дядюшка добра надарил! И в кошеле еще много каменьев осталось, браслеты и перстни, пойдем с тобой выбирать.
Леда вежливо поклонилась, подсела ближе к Радсею, ловя его улыбку, о Радуне же подумала про себя:
«Тебе-то подарил, а вот снял с кого, интересно знать? В военных походах, статься, князья не в бирюльки играют, чьих-то детей сиротят, молодушек обижают, не с мясом ли эти серьги из девичьих ушей вырваны…»
Бросила тайком пытливый взгляд на Старшего, и правда, есть что-то в лице его - не наше, не славянское. Видится примесь чужой, иноземной крови, а может, это от его особых «змеиных» талантов? Задумалась Леда о том и очнулась тогда лишь, когда поняла, что в ответ и Годар смотрит на нее внимательно. Ровно только увидел и понять хочет, что за пташка такая в сети его попалась. А потом вдруг прямо к ней обратился:
– Чего смурная сидишь, как на поминках? Иди ближе, может, впрямь, себе какой гостинец подберешь.
А сам-то щедро рассыпал по столу из другого кожаного мешка разные девичьи заманухи: кольца височные да гривны, ожерелья да бусы, бляшки серебряные и золотые, створчатые и плетеные браслеты, тонкие обручи, голову украшать, зеркальца, гребни, перстни - ох, глаза разбежались…
– Иди, иди, брат ласков нынче, - шепнул Радсей, ободряя.
«А я вовсе и не страшусь! Подумаешь, Змеем он в небесах летает, а здесь-то, на земле – простой человек. Михей и то его больше на вид».
Сама себя подбодрив, Леда встала напротив Годара, разгребла неспешно дорогие товары на столе. Одна подвеска сразу взгляд притянула – на тонкой витой цепочке круглый гладкий диск, на монетку похожий. С одной стороны – солнышко выбито, а с оборота, кажись, и сама луна.
– Это возьму! День и ночь. Свет и темень. Как вся наша жизнь.
– Разве только это? Побрякушка пустая… Еще бери!
– Благодарствую! Сыта вашей добротой.
И сама не поняла, как такие слова с языка скользнули. А назад уже не воротишь. Холодея душой, Леда в упор на князя смотрела, с вызовом даже. Ишь, думает, подарил украшений, так она забудет, как вчера ведьмой обозвал. Годар недобро глаза сузил, улыбнулся криво уголком рта.
«Что о себе возомнила, приблудная! Ей ли носом воротить…»
А вслух иное ответил:
– Конечно, сыта… На всем готовом живешь, и в лесу вчера волки не съели, на мягкой постельке спать улеглась, а не в камышах.
Леда вспыхнула, подвеску в кулаке зажала, уж не кинуть ли обратно на стол. Нет, нельзя, совсем тогда разозлится хозяин. А ведь правда его, - из чащобы вывел, подарки выбрать велел, может, погорячился вчера с дороги.
То-то сегодня на мировую идет, разве же Леда против? Только сил нет на него даже смотреть, ей-Богу, жутко становится. Вроде сегодня и выбрит чисто, и рисунки его за одеждой скрыты, а мороз по спине от одного вида, недаром все перед ним робеют. Такой он – Змей из рода Горыни!
А Годар тщетно пытался вызвать в душе вчерашнюю злобу к Лунной избраннице. И чего было кидаться на девчонку с попреками, разве ж виновата она? Знать, поди, не знает о своем предназначении, и некому ей раскрыть. Сам он, конечно, о том смолчит. И хорошо, что за брата пойдет, потому всегда рядом будет. Станет князь издали ей любоваться, может, и того ему хватит. А если нет… А все ж пересилить себя придется.
И что такого особенного в ней, отчего волнуется душа и рокочет кровь? Вроде и не очень уж молода, на прочих девиц похожа - тонка станом, светла лицом, а стоит увидеть ее и других нет более. Никого. Ни единой. Одна на всем свете такая. Словно нарочно для него расцвела, да только не ему владеть. Велика власть Луны над змеиным сердцем, а хочет Годар ее побороть. Чтобы саму желанную не печалить после.
Вот и сейчас, смотрит Годар на девушку строго, глаз отвести не может от темного локона, что вдоль щеки вьется, крохотное родимое пятнышко не скрывая. И она не отводит синих очей, а в них и тревога, и удивление, и робость. Нет, нельзя показать, как дорога Змею становится братова невестушка, пусть лучше боится, да избегает, самому легче станет дышать.
На дворе шум: мужские басовитые голоса, звонкий девичий смех да слезливые бабские причитанья. Еще на ранней зорьке вернулись в Гнездовье храбрые ратники, которых Князь всего на день опередил. С родными видаются, делят по чести принесенное добро, расходятся по своим дворам. Арлета тихо к Леде подошла, тронула за плечо:
– Чего застыла-то? В людскую сходи, вели здесь стол накрывать, да скажи, чтобы расторопней!
Досадуя на свое смущение, поспешила Леда выполнять поручение Хозяйки. Давно уж кипела работа в просторной княжеской кухне, загодя были готовы морсы ягодные со смородиной и малиной, винные наливки - анисовые и рябиновые, да разные виды кваса – на мяте и тмине лучше всего, пухло сквашенное тесто в огромных бадьях, вымешивался творог для начинки в сдобные пироги.
Еще не поспело жаркое и рыба, а кухарята уже занимались взварами, то бишь соусами, как смекнула Леда. Готовили их из овощей, ягод, особенно кисловатых, а также из пряных трав и корений, добавляли укроп, любисток и мяту, а также лук и чеснок в изобилии.
Леда в стороне не осталась, взялась помогать – нарезать салаты, вслух вспоминая старые наши присказки-поговорки:
«Стоит в поле бык печеный, в одном боку нож точеный, а в другом – чеснок толченый».
Главным кухарем здесь был мужчина, которого бы Леда тоже за русского не приняла. Уж больно ликом черен, глазами раскос да скулами высок. Звали его Абрим. И прежде он девушку не обижал - еще с первых дней, когда Леда тоже на правах служаночки здесь обитала. А теперь с будущей княгиней даже чаще стал разговор вести, кулинарные секреты запросто раскрывал.
Потихоньку выяснила Леда, что старший Князь очень любит распаренную овсяную кашу, обильно сдобренную сливочным или конопляным маслом, а также суп-ботвинью со щавелем. Ну, и кулебяку, конечно, расстегаи и медовуху. А вот редькой брезгует и дичь не жалует сильно, зато уважает соленые грибочки и губы.
Про «губы» Леда удивилась сперва, а потом уже чернавушка ей разъяснила, что грибами-горбами здесь называют грибы вроде маслят, подосиновиков и белых, а вот те, что с пластинкам по низу шляпки – грузди, рыжики, да лисички – это и есть для местных самые настоящие "губы".
Оконца-волокуши раскрыты навзничь, духмяный жар в кухне стоит, томятся в печи кисели, остывает на шестке жженка для медового сбитня. Славный будет пир в обед, а пока надо отнести на длинный дубовый стол, покрытый браной скатерткой горячий супец да "пуховую" кашу, - вдоволь господ дорогих попотчевать.
Возвращаться в общие покои Леда не схотела, итак всякой всячины напробовалась - от вчерашнего калача до моченых ягод. Может, и не хватится ее Радсей, утром бывало и порознь трапезничали. Она выскользнула из кухни прогуляться во двор, а там у ближайшей избы ненароком повстречала Милану.
Рядом с красавицей, чуть приобняв ее за плечи, стоял видный молодой парень. Сразу ясно - жених. На Леду удивленно глянул, а Милана фыркнула и далее его повела, знать на ближайший лужок для укромной беседы. И Леда скоренько захотела вернуться в терем, уж больно много теперь чужого люда вокруг находилось.
Девиц незнакомых из поселка набежала целая туча, щебечут словно пичуги, поглядывают на дружинных. Коробейники какие-то откуда ни возьмись - разные товары предлагают: бусы да мониста, свистульки раскрашенные из глины и дерева, посуду с фигурной чеканкой, разноцветные платки опять же, а мимо княжеского двора мужчины бородатые, осанистые прохаживаются, вроде что-то меняют и громко торгуются. Одно слово, закипела жизнь в Гнездовье, прибавилось народишку разом.
Радуня встретила подругу на крыльце, обняла за шею:
– Куда ж ты пропала? Спрашивал дядюшка о тебе…
«Это который же из двоих, интересно», - усмехнулась про себя Леда, и только перешагнула порожек, как увидела Старшего князя. Вперед к ней прошел, наклонился низко, едва ли не в ухо шепнул:
– Чтобы впредь со всеми за столом ела. Бегать от меня станешь – накажу! Не посмотрю, что в невестки метишь.
Глянул снова куда-то чуть поверх головы, стиснул пальцами плечо, отводя с дороги. А Радунюшку и вовсе двумя руками ухватил и подкинул к небу, аж завизжала племянница от восторга. Смотрела Леды на их забавы, закусив губу до острой боли, чтобы заглушить тоску.
«И вот как подойти к такому, как попроситься в Долину… Нет, даже разговор боязно заводить, может, Радсей сам его после убедит мне помочь. Может, только ради брата согласится Змей выполнить мою просьбу…»
* * *
Многоголосо и суетно потекли теперь летние дни. Близился август, а там не за горами и провожать молодого Князюшку в последний поход, прочь от Белого дня в Царство Ночи. Никто в Гнездовье о том и не вспоминал, будто сговорились. Сам же Радсей, если порой и одолевала кручина, грусти своей на людях не показывал. А только и дела все забросил, о чем ни от кого не слыхал попрека. Годар и охоты устраивал, и на торжки ездил, местных старшин и воевод навещал, следил за порядком в своих землях.
Младший же завсегда оставался дома, подолгу на завалинке у терема сидел, играл на своей дудочке, чужие сердца тешил, а что до своего… Верно и сам понимал, что недолго осталось, будто бы и не хозяин уже в хоромах своих, а пришлый гость. А значит, пора и честь знать, не зря дальняя дорога заказана.
Леда как могла старалась печаль друга развеять, иной раз просто рядышком сидела, голову приклоняла к плечу, а то и вовсе расчесывала гребнем русые кудри Радсея, напевала любимые песни, притом все веселые вспоминать старалась:
– "Обернуться бы лентой в чужих волосах, плыть к тебе до рассвета, не ведая страх, шелком в руки родные опуститься легко, вспоминай мое имя, прикасайся рукой…" (с)
На ее мелодичный глубокий голос быстро народ сходился: Арлета с вышиваньем на креслице резное во дворе усаживалась, Радунюшка пристраивалась у колен, бросив на песок под ноги старенькую «тропинку». Даже Годар задерживался у столба, подпиравшего навес над крыльцом, долго порой стоял, будто бы тоже слушал.
Леда старалась в его сторону не смотреть. Ни к чему, и без того знает, что не рад ей Старший в своем «гнезде». И вроде бы Князь теперь с выбором брата смирился, слова дурного больше про Леду не сказывал, обычно мимо проходил, даже не замечая. Словно не девушка перед ним, а пустое место.
И Леда в свою очередь старалась под руку ему не попадать, странное смущение охватывало вблизи Змея, а пристало ли ей тут робеть? Люди по старинке живут, на быках землю пашут, траву косят вручную, серпы для пшеницы готовят в кузнице. На зиму начата заготовка дров, к тому ж рубят вековой лес на избы.
Растет Гнездовье, вот по осени свадьбы начнутся, надобно старших сыновей отселять на отдельное житье, пришел черед молодым снохам шею гнуть в мужнином доме. Леде-то хорошо, с Арлетой у нее мир да лад, хоть и бранит порой неумехой за неловкое рукоделье, а случается и похвала. Все больше за добрые сказки и занятные песни.
Раз в прохладный ненастный день собрались все в общих покоях, со стола уж давно было убрано, но что-то не хотелось расходиться по своим комнатушкам в грозу. Арлета сама Радуню и пару дочерних подружек мудреной вышивке обучала, потому как большой мастерицей была. Вся одежда братьев ее любящими руками расшивалась. А вот Леда сейчас от занятий отлынивала, сидела на скамье у печи, держала на коленях голову жениха, отдыхавшего подле нее на волчьей шкуре.
Радсей и впрямь будто задремал, прикрыл светлые очи, улыбался мимолетному сновиденью. Рассеянно Леда его кудри перебирала, посматривала порой на дальний угол у окна. Там за столом Годар восседал. Сложил перед собой тяжелые руки, опять хмурил брови, думал о чем-то своем под гулкие громовые раскаты.
– Спела бы нам чего, Ледушка, - вдруг Радуня попросила, отрываясь от своего полотна, - или сказочку рассказала какую…
– Ты уж давно все мои истории знаешь, чем и удивить-то тебя?
– А про Змея спой! Дядя еще не слыхивал, здесь таких складных басенок и не знают.
Леда усмехнулась, ниже голову опуская.
«Придумала тоже – про Змея… А если не понравится ему моя песня, тогда что? Может, ему вовсе не любо, когда поминают таких созданий в сказках. О Трехголовом ведь мне никто кроме тебя не говорил, Арлету спрашивала – отмахнулась, даже осердилась. А тут ведь сам…»
– Спой про Крылатого…. – разомкнул губы Радсей, глаза его тоже приоткрылись, обожгли болью, что прежде в глубине где-то таилась.
Леда голову подняла в смятеньи, а тут и Годар повернулся к ней:
– Ждешь, верно, пока я попрошу? Изволь, хотел бы тебя послушать.
– Что же, спою, мне не трудно. Только песня не очень веселая, потом не ругай.
Леда помолчала немного, собираясь с духом и начала…
В горнице большой стало тихо, только чуть потрескивал огонь в печи, догорая, да стучали по жестяному желобу дождевые капли, собираясь в струи, чтобы утечь книзу, наполнить бочку перед крыльцом.
Понемногу Леда справилась со своим смущеньем, отвлеклась от безмолвных слушателей, поймала знакомый ритм. Голос ее теперь звучал сильнее, чем в первых строках, сама душа пела в Леде, наружу рвалась, словно кому-то близкому навстречу… Близкому, а не узнанному до сих пор.
– …Только девушки видеть луну
Выходили походкою статной, —
Он подхватывал быстро одну,
И взмывал, и стремился обратно.
